Вісім. Жіноча мережева проза

В семь утра я вышла из «Макдоналдса», где гламурно позавтракала уцененным фишмаком, запив его вчерашним чаем. Я с шиком куталась в свое красное пальто от холодного весеннего ветра. (Сука-весна! Сука! Нельзя быть такой холодной. Такая холодная. Такая холодная. Никого не любит). Я помахивала ярко-зеленым зонтиком. Я ломала кедами корочку льда. Утро было правильным.

Беспокоило только одно — огромный замок-блокиратор отвратительно-желтого цвета на колесе моей машинки («Она несла цветы желтого цвета. Нехороший цвет»). Вдуматься только: огромный желтый замок на колесе моей крохотной белой машинки, у кого рука поднялась, а?

И я достала из багажника бензопилу, так кстати украденную два дня назад в магазине уцененной домашней техники. Отложила в сторонку зеленый зонтик. Закатала рукава пальто. Завела пилу. И я разрезала замок, к черту срезала его, напрочь. Три минуты удовольствия — и замка как не бывало. Остатки я сложила в багажник, чтобы закопать потом в укромном месте или же вывесить дома, на стенке трофеев, рядом с дипломом из аспирантуры и коллекцией украденных сердец.

Я улыбнулась себе, в глазах моих теперь светилось солнце, и на небе отчетливо рождалась юная радуга. Я чувствовала себя героиней глупого американского фильма, и не хватало только счастливой развязки, хэппи-энда. Я положила зеленый зонтик на переднее сиденье, завела машину и стала ждать.

Зачирикал телефон. Пришла смс-ка. До боли знакомый номер, до молекулы знакомый, не забуду и через тысячу миллионов лет. На экране мигали строки «Ya tak tebya lublu. Tolko zabyl, za chto». Боится меня потерять.

He бойся. Я тебя тоже люблю, хоть и не знаю, зачем. Пора возвращаться домой.

((Зачеркнуто): У меня ведь остался зеленый зонтик)

И она была уже умершей, а ее бусы, тридцать три каменных белых шарика, хранили ее тепло и как будто не собирались остывать, хотя на улице было промозгло, и шел мелкий дождь, и земля была такая холодная!

Да, она точно была уже мертвой, хотя ее бусы почему-то все еще хранили ее тепло, но они лежали прямо на земле, а земля была такая холодная. И я подняла их поскорее, чтобы не остыли, и надела на себя — мне казалось, что если из них уйдет тепло, то последняя капелька ее на земле растворится бесследно. А я бы этого не перенесла, я бы за ней ушла сразу. Только не в небытие, небытие не нужно было мне, нет — я искала бы ее по всем галактикам, по всем реальностям, по всем космосам. Я бы нашла ее, мою любимую, потому что без нее мне ничего не было нужно: ни жизни, ни смерти, ни вечности.

От тела ее по воде все еще шли круги, я смотрела вниз и чувствовала, что ее больше нет в том мире, где жила я и где мы любили друг друга. А вокруг все было таким невозможно обычным, таким тривиальным, таким повседневным, что сердце заходилось в тоске.

Я ее поцеловала напоследок крепко, когда она перестала дышать, зарылась лицом в ее русые волосы, а потом столкнула вниз, такую легонькую, такую неживую. Она нырнула небрежно и сразу ушла под воду, насовсем, навсегда, навечно.

Я бы ушла за ней тотчас же, но, господа, я хочу, чтобы вы о ней узнали. И потом, мне ведь надо еще кое с кем поквитаться.

— Таааня! Таааня! Тебя ведь Таня зовут?

— Ттаня, — с трудом вспоминаю я.

— Ну так проснись.

Послушно просыпаюсь. Смотрю вокруг пьяным взглядом — советская больница, стены крашенные, шторы из коричневой ткани, я сейчас задохнусь. Трогаю шею — бусы на ней, никуда не исчезли. Покойно улыбаюсь — она здесь, она со мной, она никуда не ушла.

— Таааня! Таааня! Тебя ведь Таня зовут? — зовет меня белый халат.

— Ттаня, — с трудом вспоминаю я.

— Ну так проснись, — жестко говорит он.

Я проснулась, чтобы почти сразу же заснуть. Я была очень слаба тогда — мне сделали две операции подряд: какое-то роковое стечение обстоятельств, и я чуть, было, даже не умерла, но откачали хирурги. Руки мои были исколоты — мне давали много морфия, чтобы не было боли — и я постоянно жила в полусне, не зная даже толком, то ли небыль, то ли быль вокруг.

Потом прошли дни, я стала сильнее, и даже гуляла по коридорам больницы и чувствовала себя страшно одинокой: никого у меня не было на то время, никого. И быль с небылью путались у меня в голове, и я никогда не знала наверняка — звонил мой телефон или это мне почудилось.