Вісім. Жіноча мережева проза

А потом я стояла у окна и смотрела на серую улицу и страшное низкое здание реанимации.

— Тебя ведь Таня зовут? — спросила она меня, и я вздрогнула от неожиданности.

— Ттаня, — сказала я с запинкой, что странно, ведь я не заикаюсь. Повернулась и увидела: худенькая, ростом чуть пониже меня, с серыми глазами, русые волосы спутались. Руки забинтованы, в глазах живут чертенята — в правом один, в левом двое.

— А я Тани, — весело ответила она. Взяла меня за палец, улыбнулась и сказала:

— Просыпайся.

И я проснулась — а ведь до этого двадцать с лишним лет спала.

Я проснулась и увидела ее. Я не была готова к ней, она была удивительная, и я не успела понять, как полюбила ее.

А она потом сказала, что ровным счетом ничего странного в этом не было, что мы с ней любили друг друга давным-давно, когда еще не были знакомы, и она рада, что мы наконец-то встретились, потому что она давно этого ждала. И я ей поверила, конечно, хотя иногда и переспрашивала: «Ты же не сон, правда?» А она улыбалась и никогда не отвечала.

И мы целовались с ней в коридорах по ночам. Она назначала мне свидания, так странно, так таинственно — я просто находила в кармане клочок бумаги, а на нем только две цифры: первая — час ночи, вторая — этаж. Я приходила, украдкой выбравшись из палаты; она встречала меня, улыбаясь загадочно, брала за руку и вела за собой — один раз на крышу, один раз на длинный заброшенный балкон.

И так вот и случилось, что из больницы мы ушли с ней вдвоем, держась за руки. Ну, не совсем так: ее выписали раньше, у нее всего лишь были порезаны вены, поэтому долго ее не собирались держать. Я почему-то очень боялась, что она мне приснилась и что она меня не встретит, но она была внизу: стояла, прислонившись спиной к своей машине, курила, смотрела на меня и улыбалась.

И потом было счастье. Короткое такое, такое короткое, такое горьковатое. Она переехала ко мне жить, мы с ней как-то и не обсуждали — просто она спросила, когда я села в машину: «Ты где живешь?» Я ответила. Она привезла меня, зашла со мной и осталась, сначала на час, потом до утра, а потом и навсегда. У нее была сумка дорогих вещей и страшно тяжелый потертый рюкзак от Gucci, больше ничего.

Мы с ней странно жили, наверно, но мне было все равно.

Я не знала, чем она зарабатывает на жизнь, я не знала, где она пропадает целыми днями, я не знала, сколько ей лет и настоящее ли у нее имя — мне было все равно.

Так странно, но я почти ничего не помню из того времени. Не помню, что мы ели на завтрак, не помню, что делала днем, не помню даже, сколько дней прошло. Наверно, я работала, наверно, мы ложились спать. Наверно. Все так смутно, так мимолетно, так размыто. Всех воспоминаний на маленький ломтик, на горку крошек: я крашу ногти на ногах вишневым лаком, она крутит в руках ножик, нижняя губа закушена, а с улицы доносится дождь.

Хотя нет, вот еще: одним вечером в соседнем доме, в квартире напротив, летали тарелки, и кричали люди. А мы с ней сидели, обнявшись, на подоконнике, и смеялись. Она нетерпеливо вырывала у меня бинокль, приникала к нему, жадно всматриваясь в подробности — любопытна была до странного. А я гладила ее по спине и воровато целовала в шею.

Мы даже ходили в кино с ней и держались в зале за руку, и смеялись над соседями, и целовались, чтобы эпатировать публику.

Ей часто снились кошмары, и она боялась спать одна, и поэтому всегда залазила под мое одеяло и тесно прижималась ко мне, и я боялась пошевелиться, чтобы ее не разбудить.

А иногда я просыпалась. Оттого, что она сидела на подоконнике, курила и смотрела на меня молча, всегда молча.

Ей очень много звонили, но она никогда не брала трубку.

Она умела метать ножи и знала, как стрелять из автомата.

В одну ночь она не пришла. Я до рассвета сидела на кухне и пила коньяк. А в шесть утра на мое окно приземлились инопланетяне. В шесть утра их летающая тарелка с гулким жужжанием плюхнулась на карниз. Из нее выгрузилось три зеленоватых гуманоида — они распевали песенку про трынь-траву.

Я метнула в них бутылкой из-под коньяка, но они увернулись, мерзко захихикали и заплясали что-то вроде сиртаки. А бутылка улетела вниз и разбилась с грохотом о капот поставленного под окнами автомобиля. Взвыла сигнализация, в дверь позвонили, и гуманоиды исчезли.

Я не стала открывать, потому что у нее были ключи, а никто другой мне не был нужен.

И вот тогда я поняла, что без нее ничего не значу в этом мире — она мой ключ к этому миру, я живу из-за нее. Потому что без нее никак.