Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

Именно по этой причине, предварительно сделав лицо, он и сказал Гуглицкому то, что сказал. Знал, что может вообще остаться ни с чем, но решил-таки идти ва-банк.

— Ты в своем уме, Лёва? — Удивление его было искренним ровно настолько, насколько того требовала разработка. Он медленно поднялся и отчеканил по слогам: — Кортик за музейную вещь, выкраденную из этого же музея? — и захлопал глазами, изображая не потрясение даже — уход в иную реальность. — Ленка получит срок, а я должен этот самый кортик Пельше воткнуть себе в глотку, что ли?

— Чего ты хочешь? — сухо спросил Лёва. Разговор этот ему уже начал надоедать, но других вариантов не просматривалось. Подкупать неизвестного сотрудника — себе дороже выйдет, никакой Гоголь потом не спасет при всем желании. Как бы ловко ни перемещался он легкой своей оболочкой и не двигал тяжелые предметы.

Мишка снял с лица непонятку и сел обратно. И уже по-деловому сформулировал условия сотрудничества.

— Значит, так, Лёва. Рыцарь, в полной амуниции, как это у вас там… латное облачение, и со всем прикидом до нательной поддевки. Комплект, короче. — У Лёвы захолодело подмышкой, левой, ближней к сердечной мышце. А Мишка продвигался дальше, не выказывая лицом ни малейшего смущения. — У тебя их два, Лёва, один четырнадцатого века, кажется, другой — пятнашка, верно? — Лёва кивнул. — Так вот, отдашь четырнадцатого который. Того, что слева у тебя стоит, от окна. От попугая — справа. — Лёва приоткрыл было рот, но Шварцман жестом руки остановил его. — И еще. Заберу до дела. Иначе… сам понимаешь, Лёвчик. Риск попасть на кидняк, как и ненужные разборки — не моя сильная сторона. Так что считай, это неукоснительное условие нашей с Ленкой работы по твоей голове. Ну не по твоей, а по той, что тебе понадобилась.

— Послушай, Шварцман, а ты хотя бы имеешь представление о том, сколько сегодня на рынке стоит то самое, что ты хочешь поиметь за никому не нужную кость круглой формы? — тихо спросил Лёва, чувствуя, как буровой станок, включенный на самые низкие обороты, начинает медленно, подымаясь снизу вверх, буром своим наматывать на себя его кишки и селезенку.

— Само собой, — в том же духе, не прибавив громкости, отозвался Мишаня. — А сам-то в курсе, сколько я и Суходрищева моя оттянем на двоих, если дело не выгорит?

— Ну, а не отыщется он там, тогда как же? — Последний вопрос, который задал Лёва Гуглицкий, был абсолютно справедливым и своевременным. Но, видно, Мишаня и к нему был готов. Он пожал плечами.

— Возврат, какие вопросы. За беспокойство накроешь поляну, и все дела.

«Пора кончать этот бредовый базар, — подумал Лёва и поднялся со скамейки, — нет так нет, значит, не судьба ему в отрыв уходить, классику, пусть тут сидит, в комнатах своих мемориальных и пишет письма со своей души-гоголь-нет. Ну не могу я выше себя прыгнуть, не умею».

И сказал Мишке, уже на прощанье:

— Только я хочу присутствовать при этом сам. Искать буду вместе с Суходрищевой. Я должен убедиться, что он оттуда, а не с помойки.

— Да не вопрос, Лёвчик, — пожал плечами Мишаня. — Вместе так вместе, даже веселей будет.

Когда еще через два дня Шварцман приехал забирать рыцаря, тот уже был разобран на куски, каждый из которых был нежнейше упакован заботливыми Лёвкиными руками. Пока Шварцман, взяв на подмогу человека, перетаскивал вниз фрагменты рыцарского облачения, Прасковья стояла рядом и охала вслед каждой упаковке, уносимой из дома чужими людьми. Там, где возвышались оба железных истукана, нынче предстояло торчать всего одному. Гоголь, кося глазом, молча наблюдал за разграблением. Лёва подошел к клетке, просунул палец между прутьев, почесал Гоголю голову и сказал:

— Это Шварцман нашего рыцаря уносит. Запомни — Швар-р-ик!

Судя по всему, печаль события птице все же передалась, и поэтому, провожая в последний путь обернутый поролоном финальный кусок истукана, Гоголь откомментировал ситуацию, не сумев удержать себя от прощального слова.

— Швар-р-ик — зар-раза! Швар-р-ик-зар-раза! Швар-р-ик-зар-раза!

— Научил уже? — бросил через спину Мишаня, выходя уже совсем. — Поглядим, что он скажет, когда ты свое получишь. Кто у него заразой будет и кто благодетелем.

В это время другой Гоголь строчил в адрес Аделины очередное неравнодушное послание.

«…да, несомненно, во многом могу согласиться я с господином Набоковым в том, что и сам я испытываю отменным образом… Изворотливый лгун? Пожалуй… Быть может и даже в немалой степени… однако ж там, где я сатиричен, где насмешлив, где остер против собственного на то порой моего же желанья… где не жажду и не борюсь против устремленья своего же вычистить и прилизать действительную картину провинциальной и не только жизни народа моего… там я и смею и могу быть названным изворотливым лгуном, понимая под этим выраженьем и придавая ему иное, отчасти шутовское значенье слова самого…»