Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

Лёва руки не подал — вместо этого снова опустился на скамейку. Они встречались напротив памятника Льву Толстому, недалеко от Лёвкиной Зубовки, там, где начиналась Большая Пироговка. К назначенному месту Шварцман подкатил на новенькой «Тойоте-Камри», и отсюда следовал прямой вывод, что просто так он не сдастся. И чтобы доказать это несговорчивому Гуглицкому, он повторно присел на скамейку и прикурил новую сигарету.

Сентябрь, любимейший Лёвкин месяц, все еще тянулся и, кажется, совершенно не планировал заваливаться в глухую осень. Лёва Гуглицкий любил его за то, что всякий погожий сентябрьский день, пребывающий в постоянной готовности быть вытолкнутым из календаря надвигающейся погодой, которая вот-вот обвалится на голову ветреным, мокрым и противным, будто терпел над собой насилие, настырно упирался неизбежному и, всеми мышцами не пуская к себе непогоду, перетекал в другой, в следующий, и в очередной, и дальше… до той крайней поры, когда уже, не в силах противостоять сильнейшему, не выключал он последний свой рубильник и не выталкивался взашей, чтобы уступить место тому, что с ходу навалится и заявит о начале пакостных перемен.

— Миш, думай что хочешь. Но только нет никакого купца, точно тебе говорю. Нет и не имелось даже в виду. — Этими словами Лёва приступил ко второй стадии переговоров.

Щварцман искренне не врубился.

— Лёвчик, ты не в себе, что ли? Для чего тебе эта хрень? Риску — океан, а навару — высохшая лужа, как я понимаю?

— Тебе ничего не надо понимать, Мишаня, — спокойно отреагировал Гуглицкий. — Просто прими на веру, что эта вещь мне нужна. И дальше моих рук никуда не уйдет. Это я тебе обещаю, — и посмотрел ему в глаза. И увидел, что Мишка поверил. А это было уже кое-что, немало. Однако также знал, что веры своей в доброе начало Шварцман никогда не предъявит, не тот человек был Мишаня — слишком уж большой и нелегкий опыт внутренней эмиграции реял у него за плечами. Был момент в Мишкиной биографии, когда его прихватили и довольно крепко, то ли менты, то ли контора, и никто из близкого ему круга не угадывал даже, чем история закончится. Однако концы уже рубили все, попутно складывая удобопонятные версии на случай, если Шварцман откроет рот, после чего непременно начнут заодно с Мишкой топить и кого-то из круга братьев-подельников.

Лёвка подельником не был никогда, ограничивал свои контакты с ним мелочовкой. Та семнашка, праздник, с клеймами — из серьезных, достойных разговора, была единственным его с Мишкой общим предприятием. Остальное вырастало больше из случайностей и нерегулярных взаимных удобств. Но только не кто иной, как Лев Гуглицкий, задавив в себе робость и откинув колебания, явился тогда к Ленке, в открытую, не таясь от наружки, и сказал нужные слова. О том, что ежели чего, то он, Лёвка, не даст пропасть. Сказал и ушел. И не дал бы, точно.

Мишка, конечно же, знал об этом и не забыл. Он вообще никому ничего не забывал. Однако прошли годы, и благодарность, так и не отыскавшая для себя оказии проявиться, рассосалась вместе с приходом новых уложений, поступков и капиталов. И то правда, если б Лёвушка тогда пострадал хотя бы финансово или как-то еще ощутимо, то было б, может, о чем подумать. А так что — овеществить благодарность просто за то, что доброй души мужик? Маловато для нормального человека, согласитесь.

Теперешняя ситуация, в которую вовлекал его Гуглицкий, Мишке пришлась по вкусу сразу же. Еще до того как Лёва завершил окончательно формулировать эту странную просьбу, Шварцман уже мысленно просмотрел расклад. Подвигал пешками туда-сюда, съел слона и убедился в полной безопасности короля с королевой. Тем более, как объяснил сам Лёвка, костяшка эта наверняка, если и есть, то не в экспозиции, а заныкана где-то в запасниках, крайних от пригляда. И так же стремительно Мишка принял решение в дело это упасть, из которого теперь лишь оставалось выкроить привычный максимум. В любом эквиваленте, привередничать он не станет.

— Хорошо, Миша, — помолчав, предложил Гуглицкий, — наградной кортик Пельше, Арвида Яновича, члена политбюро. Именной. Рукоять — золото 96-й пробы. Подарок ЦК КПСС. С документами. Отвечаю, что не фуфловый, ты меня знаешь.

Эквивалент был грамотный, это Мишка сразу для себя отметил. Но это же самое обстоятельство его и смутило. Лёва не первый год в их делах, сам грамотей каких поищи, расстанется с вещью? А кортик этот был вещь. Уж он-то понимал в этом, Мишка Шварцман. Любой мало-мальски уважающий себя банкодел с Рублевки схватит и не выпустит из рук — потом друганам-банкоделам похваляться станет, пальцем в монограмму тыкать. И бабки там — не вопрос. Что-то в этом раскладе явно не соответствовало шкале привычно устроенных Мишкиных ценностей, выбивалось, разрушало заведенный порядок жизни.