Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

Нащупав застежку, Бахрушин оттянул ее и, распахнув саквояж, извлек череп наружу. Затем открыл стеклянную дверку ларца и достал оттуда череп с венцом. Руки его действовали точно и скоро. Он снял с черепа венец и водрузил его на другой череп, который тут же поместил в ларец на место прежнего. Затем коротким движением вжал его в ложе и закрепил на подставке. Волосы, несколько полуистлевших локонов Гоголя, поразмыслив секунду, трогать не стал, оставил, как они были. Череп Николая Васильевича бережно, обеими руками опустил в саквояж и замкнул его створки. Саквояжный замочек негромко щелкнул, и в тот же момент снаружи раздался голос Яновского:

— Ну где вы там, Бахрушин? Или мне что, самому туда к вам забраться, ускорить ваши поиски? И на всякий случай имейте в виду — ствол моего револьвера будет направлен вам в грудь. Так что без фокусов попрошу.

— Никаких фокусов, — отозвался из темноты коллекционер и тотчас после этих слов возник в проеме низкой двери. — Просто там света нет, искал на ощупь. Однако вот он, никуда не делся, — и протянул лейтенанту увесистый ларь, откуда через прозрачный застекленный проем был виден закрепленный на подставке череп в серебряном венке. Тут же рядом, на днище, лежали локоны.

Яновский на секунду замер, не в состоянии оторвать глаз от ларца — от того, что он увидел внутри его. Медленно засунул он револьвер свой в прореху сюртука… Осторожно, будто грудное дитя, которого неопытная мать, собираясь кормить, трепеща от счастия и страха уронить, берет в руки, чтобы поднести к своей груди. Так и Яновский принял в руки ларь и тоже невольно прижал к груди.

— Да, это он… — почти неслышно проговорил он. — Несомненно… это череп Гоголя, моего деда. Он и никакой другой.

«Дальновидно папа поступил… — подумал Алексей Александрович, глядя, как этот наполовину безумный человек всматривается в то, что искал и что в итоге нашел. — И недорого, пять целковых всего…».

Как-никак он все еще оставался купцом первой гильдии, мануфактур-советником и в самом скором времени предполагал стать действительным статским советником и кандидатом в выборные Московского биржевого общества. А это обязывало уметь считать.

Не откладывая в долгий ящик, на другой же день, Алексей Александрович Бахрушин, теперь уже основательно опасаясь за судьбу реликвии и во избежание дальнейших недоразумений, вместе с саквояжем увез из дому череп писателя Николая Гоголя и поместил его туда, где место ему было самое верное и надежное.

Яновский же через непродолжительное время канул в неизвестность, прихватив с собою объемный фибровый чемодан с латунными углами. В чемодане том, кроме вещей, собранных для предстоящей в скором времени дальней поездки, имелся обернутый в кусок бумазеи палисандровый ларец со вставленным в дверцу стеклянным оконцем.

Больше Яновского никто на родине не видал, а лишь ходили про него всевозможные слухи. Были они весьма противоречивы и больше случайны, так что серьезной памяти о себе не оставили никакой.

Ближе к часам пяти вечера сознание ее, неохотно выползающее из провала, стало медленно, но настойчиво одолевать этот внезапный сон, затянувшийся, густой и вязкий, как застывающая карамель, липкий, словно свежий рулон мушиной бумаги, темно-фиолетовый, будто пропитанный чернилами из старой папиной непроливайки.

Сначала был сигнал. Звук, малоприятный и бесцеремонный, разбудил резко и сразу. Это, исполняя роль домашнего петуха, резко выкрикнул очередную нелепицу Гоголь. Что именно из привычного репертуара, точно не разобрала — еще не полностью выбралась из провала: веки были пока недвижимы, но глаза открылись, там где-то, внутри себя, продолжая видеть мерцающую смесь трех цветов на фоне прозрачно-солнечного колеса. Кто-то добрый и неслышный, поднатужившись, сначала приоткрыл ее левый глаз. Затем он же после короткой паузы приподнял ей правое веко. Кроме нее самой этого удивительного факта никто не обнаружил. Да и кому было подобное заметить — в спальне она все еще была одна. Лёвка пока так и не вернулся.

Ада Юрьевна моргнула два раза, плавно смыкая и размыкая веки, как в замедленном кадре, и окончательно пришла в себя. Она откинула плед, поднялась, тряхнула головой, сгоняя остатки сонной мути, и прошла к компьютеру. Включила. Тот тихо зажужжал, экран ожил и засветился. Она вспомнила про утреннее свое потрясение — про ручку эту дверную, про переписку с неизвестным хохмачом, представившимся Гоголем, про всю эту необъяснимую с точки зрения нормальной человеческой психики чертовщину. Зашла к себе на почту, подняла последние, они же и единственные, два письма — все было на месте. Все, что пришло на ее адрес сегодня утром. Она снова перечитала текст и задумалась.