Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

В верхнем ящике его письменного стола лежал пистолет с рукояткой слоновой кости и серебряной монограммой, подарок покойного старшего брата, Петра. И был заряжен — это он помнил, хотя пользовался им в последний раз, лишь когда получил в руки, за год до смерти Петра, в 1894-м. Они целили тогда по воробьям, у себя в Тихвинском городском имении, к тому времени еще не перешедшем в дар под приют для бездомный детей. Петя все больше попадал, он же, Алексей, главным образом мазал. Верней, совсем не попадал никогда. А Петя смеялся по-доброму и учил его целить, так, чтоб не дрожала его рука. Руки и теперь не дрожали, а вот только искусством прицеливания он так и не овладел. А даже если бы это было и не так, а наоборот, пистолет этот все одно применять бы он не стал ни в каком случае, ни по какому человеку, пускай даже заведомому негодяю, какой теперь сидел перед ним.

— Хотите сказать, что вы являетесь внуком Николая Васильевича Гоголя? — спокойным голосом произнес Бахрушин.

— Именно так, — кивнул посетитель и любовно погладил ствол револьвера, — или же почти так. Внучатый племянник, это и хочу сказать. И уже сказал.

Разговор их в таком случае, как успел понять Бахрушин, теперь мог вестись лишь в единственно возможном направлении, и он знал, в каком именно. Только все равно сразу же мысленно откинул его от себя из-за полной невозможности подобного в принципе. Однако он ошибался.

— И чего же вы желаете в этом случае, господин Яновский? Предложить мне приобрести что-то из наследия вашего великого родственника?

Последним высказыванием, намекнув издали на неопределенного свойства денежный интерес, он решил дать сидящему напротив него визитеру шанс, поскольку тому было еще не слишком поздно переиграть причину своего визита, какой бы зловещий характер она ни носила.

Однако тот лишь усмехнулся в ответ и переложил револьвер обратно в руку.

— Наследие, говорите? Да уж нет, скорей это просто наследство, в чистом виде. Хотя и рядом слова эти располагаются. И не я вам, а вы мне его вернете, уважаемый. Надеюсь, я достаточно ясно высказываюсь?

— Нет, — пожал плечами Алексей Александрович, — вовсе даже не ясно. Искренне не понимаю, о чем речь. Если вы об одном имеющемся у меня в музее редком издании «Ревизора», прижизненном, в уникальном количестве экземпляров изданном, или же если о части рукописных дневников его, также числящихся в литературном разделе, то все это приобретено самым справедливым образом, абсолютно открыто и не задевая ничьих интересов. А если так, то о каком же наследстве вы толкуете, грозясь мне вашим оружием?

— Вы и сами знаете, о каком, — на этот раз гость нахмурился уже не играючи. Брови его сдвинулись, образовав меж собой две глубокие вертикальные складки, глаза сузились, сделались холодными. — Я говорю о черепе. Черепе Николая Васильевича, который волей кого-то из вашего семейства, против всех человеческих и божьих законов, был изъят из его могилы. Когда он даже не являлся просто черепом, а был только еще головой моего деда. Вы его уже тогда изъяли, отделив от тела, и присвоили. Я же хочу вернуть его обратно с тем, чтобы предать земле. И этот револьвер, — он угрожающе потряс оружием, поднеся его близко к голове, — он понадобится мне, чтоб в случае отказа вашего применить его в дело. Убить сначала вас, а потом уж себя. Тут два патрона и этого хватит на двоих. — Он откинул барабан и с треском провернул его, катнув по тыльной стороне ладони. Затем снова возвратил револьвер к себе на колено и вопросительно взглянул на Бахрушина: — Итак, я жду, господин Бахрушин. Ваше слово.

В том, что посетитель этот не шутит и, если что, немедля приведет угрозу свою в исполнение, Бахрушин не сомневался. Как и понимал, что теперь от быстрого решения зависит не только его собственная жизнь, но это также могло означать, что жизнь и здоровье остальных членов его семьи с этого дня могут подвергнуться истинной угрозе, не меньшей, нежели та, которой подвергается сейчас он. Да и все прочие Бахрушины также не могут быть скинуты со счетов. И странно еще, что этот безумный тип не начал изыскания свои с отца его, Александра Алексеевича, который, будучи живым, здоровым и даже отчасти деятельным, по сию пору находится в здравом уме и знатном расположении духа.

Выхода из создавшегося положения имелось четыре — это он сразу же просчитал.

Первый. Не пускаться с ним ни в какие дальнейшие обсуждения этой темы, тут же предложить отступное, такое, чтобы тотчас забыл гость о цели своего прихода, и распрощаться навсегда. Однако нет гарантий невозвращения его.