Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

«Собака! — догадалась Аделина. — Все дело в шумере. Лысина его, видите ли, никому покоя не дает, наполовину оголенный череп. Что ж, вольному воля…» — Слова эти, сказанные самой себе, к тому же довольно невпопад, особого облегчения не принесли и не избавили Аделину Юрьевну от возрастающего с каждой минутой удивления. Хотя, если трезво смотреть на вещи, столь раннее потемнение вполне объяснимо, бывают же подобные отклонения в делах природных, случаются время от времени, разве не так? Вот и сегодня утром, если вспомнить Гоголя этого с дверной ручкой и мейлом, — куда ж странней история. Лёвка бы, наверное, не стал экспериментировать, стер бы письмо это залетное, и концы в воду. Сеть, она все поглотит бесследно, как и не было ничего такого в помине, одним нажатием пальца. А про Гоголя сказал бы, что типичный фуфел. Образцовый фальшак. Провокация и шантаж. Кидняк и развод на бабки с использованием нажима на больное место адресата — неподражаемый эпистолярный стиль середины девятнадцатого века. И устроен этот цирк ради того, чтобы потом резко сблизиться с ней на почве общей любви к Гоголю, например, какому-нибудь или к кому-то там еще из девятнашки и начать пасти квартиру на предмет Лёвкиного оружейного музея. Как-то так. Только все равно, исходя из сегодняшнего рынка, самая ходовая эпистола в подлиннике никогда не перебьет ценой среднюю стоимость любого нормального предмета старинного быта. Так он, Лёва Гуглицкий, чувствует. А в оценках своих не ошибается он практически никогда…

Неожиданно Череп потянул Аду вправо, это был Зачатьевский переулок. Там они были уже совсем одни. И только теперь, по тому, как кожа ее сделалась гусиной, покрывшись частыми мелкими цыпками, Аделина Юрьевна с удивленьем обнаружила, что на улице сделалось холодно, по летним меркам — почти морозно. С правой стороны остался Зачатьевский монастырь, спереди, объятая каменными берегами, покоилась река Москва.

Они шли к ней и шли, но только никак не могли ее достигнуть. Нежданно-негаданно повалил густой снег, и княгиня на мгновенье встала, пересилив рукой своею движенье песьего хода. Волосы ее совершенно растрепались, платье, легкое, предуготовленное по летнюю пору, скрупулезно отобранное для ней нынче утром из домашнего шкапа покорной Прасковьей, также было в совершеннейшем беспорядке. Кромки низа намокли и прилепились к голым ногам ее. Туфельки на шнурках и резиновом ходу, отвердевшие от мороза, проскальзывали подошвами по мерзлой земле, не позволяя идти дальше туда, куда тянул ее преданный шумер. И все тело ее тряслось и сжималось от сильнейшей стужи, все более и более остывая и требуя отогреву и передышки. Ища укрытия хотя бы части своего тела, княгиня еще крепче прижала к боку замшевую сумку, тоже немало прихваченную морозной стужей и оттого изрядно закаменевшую.

Она огляделась вокруг — решительно все было окончательно неузнаваемым. И снова тогда двинулись они вперед, одолевая снежную преграду. Ландшафт различимо переменился и продолжал менять облик свой по мере того, как удалялись они от монастырских стен. Скоро потянулись пред ними пустынные улицы, глухие и уединенные. Фонари, что изредка попадались по пути, стали редки, а вскоре окончательно пропали из виду. Нигде не было ни души, а только тянулись нескончаемо деревянные заборы, в коих не светилось даже последней лампадки: такое разумелось уже само собой, даже несмотря на замкнутые наглухо ставни черных окон.

Тут блеснул живой огонек, вдалеке, там, где, как увиделось княгине, завершались заборы и распахивалась едва различимая глазом пустая площадь, совершенно внезапная для такой окраины и глухоты. Аделина Юрьевна вздрогнула — это было направленье, единственно то самое, по какому надлежало им пойти. Губительное, быть может, неизвестностью своею, но зато, коли сложится иначе, так оно же и станет избавленьем. Все же путь этот, что выявился для них, вел к людям, какие сумели бы укрыть их от стужи в этой черной пустынной местности, куда в силу неведомой надобности привел ее преданный Череп.

Оба они, будто сговорясь, увеличили свой ход, и вскоре затемненная площадь встала перед ними. Площадь по грудь была завалена неубранным снегом, и только две поперечные дорожки, протоптанные людьми, скрещивались посередке ее, каждая беря начало свое у дальних краев. На одном краю стоял дом, откуда мерцал тусклый свет, какой и был заметен от места их недавнего нахожденья. Свет этот исходил от лестничного фонаря, освещающего вход.