Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

Ручка хранила неподвижность. В этот момент до Аделины Юрьевны вдруг дошло, что те вопросы, которые она только что в запальчивости накидала этому духу, не предполагают однозначного ответа. Ответы, обозначаемые ручкой, предусматривающие только лишь «да» и «нет», никуда не годились и для общения, требующего внятности при выяснении отношений, явно не подходили. И тогда она решила уточнить ситуацию.

— Я прошу меня простить, я, наверное, несколько увлеклась и полагаю, что неверно сформулировала свои вопросы. Наверное, неправильно будет общаться с вами через эту ручку. Хотя, я понимаю, что она, вероятно, дорога вам, как память о Толстых. Но я все же предлагаю вернуться к переписке. Вы вроде бы обещали написать? Отлично, жду вашего письма. Знаете, мне и правда нужно немного времени, чтобы прийти в себя, а то, согласитесь, столько событий сразу… Мне просто необходимо все это в голове у себя переварить. А заодно убедиться, что я не схожу с ума. Хорошо?

Ручка однократно дернулась и замерла. И, похоже, надолго. Через пару секунд в коридоре дважды жалобно тявкнул Череп и синхронно его короткому лаю из гостиной раздался хорошо знакомый гортанный крик очнувшегося попугая, которого, несмотря на потраченные Гуглицкими усилия, так и не удалось научить соблюдению правил и приличий:

— Ишь-гоголем-ходит-пидор-р, пидор-р, пидор-р!

Этот внезапный выкрик Гоголя, донесшийся из соседнего пространства, так же резко вернул Аделине Юрьевне четкость в мыслях и словно оторвал ее от паркета, с которого она еще так и не успела подняться. Ада вышла в коридор, подхватила рукой замшевую сумку с лямкой через плечо, без которой никогда не выходила из дому, стянула с крючка собачий поводок, прищелкнула карабин к Черепову ошейнику и бросила в сторону кухни, где все еще кухарничала Прасковья:

— Сама с собакой схожу, Прасковья, скоро буду. — И вышла из квартиры.

Они перешли Садовое кольцо и двинулись по Пречистенке, держа направление к бульварам. Череп, по обыкновению ведущий себя на прогулке словно пришибленный, на этот раз тянул вперед настойчиво и энергично, проявляя непривычную резвость. Был ясный и сухой день, воздух вокруг переливался мягкими прозрачными струями, и все это в наилучшем виде соответствовало одному из последних летних дней, которые, уже успев утратить к концу сезона продолжительный свет и жгучую середину, все еще умели оставаться долгими и приятно теплыми, будто специально придуманными для легкомысленных удовольствий и симпатичных необременительных дел. Утро, пожалуй, уже закончилось, однако полноценно разгореться день так и не успел, оставалась еще самая малость для того, чтобы восходящий свет, плавно набирая силу, достиг его нижнего края и зажег собою другой, следующий, который, стремительно заполнив город ярким и прозрачным, продержится немногим дольше, но все же успеет ненадолго перекрасить из серого в голубое, розовое и бордовое даже те сокрытые от него облезшие московские переулки, какие извечно привыкли хорониться в тени, будто оберегая себя от прямых солнечных лучей.

Но к тому моменту, как они ступили на пречистинский асфальт, неведомо откуда взявшиеся плотные тучи заволокли небо, полностью спрятав солнце. Рослые пречистенские дома в одну минуту выцвели, лишились красок, сделались серыми. Аделина вертела головой, будто бы пытаясь найти причину такой внезапной метаморфозы, Череп же, не глядя по сторонам, продолжал усердно тянуть вперед, и она, сама себе удивляясь, повиновалась собаке.

Они миновали Померанцев и, оставив слева Левшинский переулок, продолжили движение дальше, по направлению к храму Христа Спасителя. Путь ей был хорошо знаком, изучен и истоптан до малых деталей — неподалеку располагалась гимназия, где она обучала русской словесности мальчиков своих и девочек, которые любили и ждали ее, умненькие, смешные, настырные, в меру нахальные, но при этом ужасно родные.

Но та же внезапная прихоть московской погоды, которая превратила небо из полуденно-летнего в вечернее, ноябрьское, низкое, преобразила до неузнаваемости и город. Пречистенские дома, вжатые прежде один в другой и разделяемые лишь нечастыми переулками, как будто заметно поредели и сделались ниже. Люди, которыми только недавно была заполнена улица, начали уменьшаться числом, оставшиеся прохожие почему-то робко отводили глаза, опускали голову и старались прошмыгнуть мимо, чтобы поскорее исчезнуть в каком-нибудь темном дворе.