Григорий Ряжский - Муж, жена и сатана

— Череп, пусти его сейчас и ко мне ворочайся!

Пес тут же послушался, зубы от мужика отнял и к хозяйке воротился. Сел на снег и ждет дальнейших от ней приказов. А только глаз все равно опасный, следящий. И тогда, уже напоследок происшествия, Аделина Юрьевна произнесла им, пораненным ею же и немало униженным:

— А теперь немедля бегите прочь, иначе оба вы принуждаете меня повторить против вас мое действие. И тогда пощады не будет уже вам, так в снегу и останетесь коченеть оба. Такое доходчиво для вас, злодейские морды?

На том и стало завершенье неприятной встречи. А человечку в шинельке той княгиня способствовала подняться и обратно вернуть на себя свою драгоценность на шелку и неприметно крашеной кошке. А уж как тот рассыпался, как любезничал. Умолял к нему домой пойти скорей от этой неприятной площади, чтоб немедля обогреть все тело, нагое почти, к тому же подвергшееся ужасному замерзанию. Да чаю, чаю погорячей. А комнатку квартирует сам он не чересчур далеко от места этого, хотя и не так чтобы близко.

И уж почти согласилась Аделина Юрьевна на это предложение, и Черепа своего верного уже, нагнувшись, прищепнула к поводку обратно, да только внезапно обнаружили глаза ее, что стена монастырская, знакомая, снова навстречу им упирается, от Зачатьевского монастыря. А дальше уже и Пречистинка светится сама, и колесо серое обратно в небо выбираться начинает, рыжея прям-таки на глазах, переводя окрас переулочных строений обратно из серого и печального в ликующее голубое, нежное розовое и торжественное бордовое. И народ снует туда-сюда, по погоде нормально прикинутый, и дома участились, как будто и не редели они недавно. Тачки разные, от Тольятти до Кореи и выше, сигналят все нетерпеливо, никому неохота в пробке торчать, каждый норовит другого обойти. Все как везде в нормальной жизни. И платье на Аде прекрасно сидит, не так чтобы мини совсем, но и есть похвастать чем — ноги стройные, загорелые, смотрятся офигенно в этом платье, особенно если кроссовки «Рибок» к ним надеть. Классные, все же, кроссовки удобные, Лёвкин подарок. Он в тот день, когда притащил их домой, вещь одну пристроил. Мелочь, сказал, ничего серьезного, но за хорошее бабло ушла. И, в общем, не жалко, сказал, не для нашего с тобой музея, Адусик, обойдемся. И прижал к себе, и щекой потерся об ее щеку. И кроссовки вручил… Вернувшись к себе на Зубовку, первым делом она глянула на часы. Отсутствовала час с небольшим. Обычно прогулка с Черепушкой занимала времени только чтоб пописать, ну и, если надо, на остальное. После этого пес настырно тянул домой, озираясь по сторонам и пугливо прижимая уши.

Зайдя в квартиру, Череп сразу же кинулся к миске, пить. Однако воды в ней не было: тогда он призывно звякнул миской и лег на коврик, ожидая, пока Прасковья отзовется на знакомый звук и принесет водички. Та подоспела без задержки, и пока собака пила, Прасковья разглядела у нее что-то на голове.

— Аданька, — поинтересовалась домработница, — а чегой-то у Черепуши нашего на лыске? Вроде царапнул кто иль задел чем.

Ада нагнулась и, протерев глаза, всмотрелась. Действительно, в том месте, где начиналось левое ухо, вдоль всей линии примыкания его к голове на обезволошенной части собачьего черепа была содрана кожа, образовав неприятный задир. Кровь на задире, правда, уже практически высохла, как и два подтека, ниже и повыше раны.

— Обидел кто его, что ли? — сочувственно качая головой, озадачила хозяйку Прасковья. — Или ж сам об кого задрался, не приметил, может?

Ада, решив не пугать домработницу рассказом о сегодняшнем приключении, пожала плечами:

— Понятия не имею. Нет, на самом деле ничего такого не заметила. Шли себе и шли спокойно. На ту сторону кольца переходили. Потом… — Она подняла глаза в потолок. — Потом пописали и вернулись. Вроде все…

Сказала и пошла к себе. Нужно было что-то делать с этим Гоголем, будь он неладен. Скорей бы Лёвка вернулся — черт бы побрал «бэху» эту его треклятую, достала уже, сил никаких нет.

Отчаянно тянуло в сон. Веки, будто утяжеленные свинцом, тянулись слипнуться и замереть. Отчего это с ней так, разбираться не стала, не было сил, как и не стала сопротивляться она странному желанию провалиться среди бела дня и ненадолго забыться.

Ада прилегла и позволила векам сомкнуться.

Благородные дела свои, о которых говорил с отцом в подвале их дома на Кожевниках, Алексей Бахрушин останавливать и не помышлял. Напротив, старания свои умножал год от года, обрастая все большим и большим количеством ценнейших обретений. Все это время главная вещь, та самая, какую передал ему отец, оставалась в том же самом месте, в палисандровом ларце с прозрачным оконцем. Лишь ключ от потайной ниши в стене, загороженной хламом, отныне хранился у него, а не у отца. Положение Алексея, как собирателя, в этой связи было довольно интересным и непростым. Само собой, выставлять череп классика напоказ, как он есть, в числе прочих экспонатов, было совершенно невозможно, иначе возник бы излишний интерес к тому, как реликвия эта могла попасть в руки коллекционера Бахрушина. Оставалось единственное покамест приемлемое решение — хранить, как и прежде хранил, и помнить просто о черепе великого человека. Что он есть и что доступен всякую минуту. Либо ждать изменения времен и тогда уж признаться в неизвестно кем содеянном и открыть для народа драгоценный экспонат.