Альбер Коэн - Любовь властелина

Дядюшке Салтиелю было очень стыдно — до сих пор он еще не успел вознести утреннюю молитву. Наскоро помыв руки, он пропел три хвалы, затем покрыл голову ритуальным платком и затянул положенные стихи псалма XXXVI. Он уже собирался надеть филактерии, как дверь с шумом распахнулась и на пороге появился Проглот, стуча альпинистскими шипами на ботинках.

— Мой собрат и кузен, — сказал он, — вот я предстал пред тобой, чтобы донести до твоего слуха разумные слова, предназначенные тебе и никому более. Итак, я начну. Мой преданный друг, товарищ моей юности в радости и горе, скажи, доколь будет длиться эта мука?

— Какая мука? — спокойно спросил Салтиель, аккуратно складывая свой ритуальный платок.

— Приготовься внимать моим словам, и я расскажу тебе! Так вот, небесными путями перебравшись из Лондона в Женеву, мы оказались в этом славном городе тридцать первого мая на самой заре, а сегодня уже вторник, пятый день июня. Я правильно говорю? Возражений нет?

Принято. То бишь мы в Женеве уже пять дней, а я еще ни разу не видел твоего досточтимого господина племянника! Ты-то его эгоистично видишь ежедневно и не посвящаешь нас в тайну ваших встреч, очевидно находя в этом какое-то легкодостижимое преимущество для себя. Ты всего лишь удосужился прийти сегодня ночью и разбудить меня, прервав мой сон, невинный, как у младенца, чтобы с сатанинским коварством известить меня, как восхитительно ты провел время с вышеуказанным господином, и сообщить мне вдобавок в нескольких словах, краткость которых ранила мою душу, что он нанесет нам визит сегодня в десять часов в этой таверне, слово происходит от итальянского «taverna». Без горечи и обиды, имея привычку прощать оскорбления, подавив в душе львиный рык возмущения и гиений вопль зависти, я довольствовался скромной чистосердечной улыбкой, предавшись непредвзятой радости по поводу визита твоего племянника, который кроме всего прочего, и мне не чужой по крови! Я ждал в нетерпении с самого восхода солнца…

— Почему это с восхода, если он сказал в десять часов?

— Такая уж у меня страстная, нетерпеливая натура! И что теперь уже половина одиннадцатого, и ни краешка ноготка никакого племянника! И так проходят дни, в печали и бездействии! Так не может дальше продолжаться, я умираю от тоски в такой атмосфэре! С момента, как я приехал в эту вашу Женеву, что совершил я грандиозного, выдающегося, достойного памяти грядущих поколений? Ничего, друг мой, ничего, кроме того, что оставил красиво написанную от руки визитку у этого невежи, ректора Женевского университета, невоспитанного и недостойного человека, который меня-таки даже не поблагодарил! В общем, жизнь моя утекает по капле в этом городе вечного ожидания и глупых чаек с их пронзительными ревнивыми криками. Уже пять дней, друг мой, я веду жизнь, лишенную смысла, лишенную поэзии, лишенную идеалов. Я хожу взад-вперед в унынии и отупении и разглядываю витрины, а еще я ем и сплю! Короче говоря, совершенно растительное существование, без приключений, без идей, без ярких событий и неожиданных открытий, без какого-либо действия! И как следствие, с наступлением вечера, не зная, чем заняться, не радуясь никаким удачам, бледный, с потухшим взором, я горестно ложусь спать рано-рано, как только стемнеет, как только вдовий покров ночи начинает спускаться на землю! И ты-таки называешь это жизнью? Короче, твой племянник пренебрегает нами, и у меня от этого все поджилки трясутся. Он обещал, он не сдержал слово, и я сужу его по всей строгостью! Ему не хватает фамильной гордости, вот тебе мое мнение! Что ты на это можешь ответить?

— Наглец, тебе ль судить его? У тебя что, есть грамоты, ты облачен ответственностью?

— Я бывший ректор!

— И коновал! Ты не понимаешь, что ли, что у него наверняка образовалось какое-нибудь дело мирового значения, которое непременно надо решить сегодня утром! Не хватает чувства семейственности, вот уж впрямь! А три сотни золотых наполеондоров, невыразимо тяжелых, которые он заставил меня принять сегодня вечером, чтобы разделить между нами пятерыми, о чем я незамедлительно сообщил тебе, как только вернулся в отель, и ты тут же захотел получить свою долю, о скупец, о всепожирающий лев!

— Я сделал это, чтобы скромно и невинно положить их под подушку и слышать во сне их волшебную музыку!

— Не хватает фамильной гордости, вот уж впрямь! Шестьдесят золотых наполеондоров, деньги, имеющие хождение в Швейцарии!

— Имеющие хождение и дарящие свободу, я согласен! Но что мне наполеондоры и их радость, если я не могу действовать, созидать и вызывать восхищение! Все, что мне нужно — это жизнь бурная, богатая событиями, спорами и военными хитростями. То есть короткая жизнь, перед тем как наступит долгая смерть! Будь благоразумным, о, Салтиель, и пойми мою печаль. Мы в Женеве, городе шикарных приемов, а я не был ни на одном! Значит, твой племянник намерен держать меня в золотой клетке и довести до злокачественной анемии? Я больше не могу, я впустую выпускаю пар и буксую на месте, и эта инертная жизнь меня превращает в сушеную водоросль!