Сергей Волков - Дети пустоты

Присматриваюсь — и вправду между кустов сереет длинный бетонный короб, увенчанный снежным гребнем. Теплотрасса — это хорошо. Это наше спасение, возможность переждать мороз.

— Погнали! — командует Тёха.

Мы лезем в сугробы, стараясь как можно быстрее добраться до спасительного короба. Мороз не велит стоять, когда он невелик. А когда вот такой, как сейчас, стоять и не захочешь.

Идем через снег вдоль теплотрассы, пытаясь найти лаз, ведущий внутрь. Если лаза нет, наше дело труба. Опытный Тёха замечает пушистый иней на ветках кустов.

— Туда!

Он оказывается прав — низ бетонного короба выломан и из черной дыры, в которую вполне способен пролезть человек, веет сырой теплой вонью.

Наверное, когда-то в этой теплотрассе жили местные бомжи. Под покрытыми теплоизолянтом трубами лежат сплющенные картонные коробки, остро пахнущие мочой, вокруг разбросаны пустые фанфурики от настойки боярышника, окурки, тряпки, прочий мусор.

— Меня сейчас вырвет, — бесцветным голосом сообщает Шуня.

Запах и вправду стоит такой, что глаза режет. Но здесь тепло. На улице мы попросту замерзнем. Так что выбор у нас невелик.

— Уборка! — командует Тёха. — Весь срач за борт!

Часа полтора мы палками и связанными на скорую руку из веток вениками выгребаем бомжовый мусор. Сапог филонит, норовит каждые пять минут устроить перекур — он еще на вокзале набрал пригоршню жирных бычков, за что получает от Тёхи по горбатине.

Глядя на груду ароматного мусора у входа в нору, Губастый смеется:

— Культурный слой.

Мороз крепчает. Руки немеют практически сразу, ресницы слипаются, в носу колет.

Я вытаскиваю из теплотрассы несколько ссохшихся грязных картонок, отношу их в сторону, сую торчмя в снег и запинаюсь за что-то твердое. Ногой отгребаю снег и вижу человеческую голову, затылок. Кристаллики льда набились между волосами, и кажется, что их присолили крупной солью.

Покойник. Мертвый, труп, жмур. Усопший. У меня руки отнимаются — не чувствую пальцев. Я уже открываю рот, чтобы заорать, но сзади слышится скрип снега, и Тёха негромко говорит:

— Хавало захлопни. Снежком забросай и мусором привали.

— А кто… это? — спрашиваю дрогнувшим голосом.

— Хозяин берлоги, — Тёха сплевывает. — Не дополз до дому, видать…

— Я… не могу…

Покойников я боюсь с детства. Сколько себя помню, столько и боюсь. Когда я был совсем маленьким, у нас в детдоме умерла нянечка. Толстая была женщина, добрая, но неряшливая. И очень громкая. С таким голосярой ей в опере петь надо было, а она пела на детдомовской кухне, когда чашки мыла:

— Йа-а люблю-ю тибя-я, жи-изнь… И надееюсь, что эта взаи-имна-а!

Звали нянечку мама Соня. У нас все женщины в младших группах были мамами. Мама Аня, мама Света, мама Ира… Это долгая история, почему так все получилось. Хотя и ежу понятно — нам всем хотелось, чтобы у нас были мамы.

В общем, мама Соня умерла. Шла, с трудом переставляя слоновьи ноги, из спальни в игровую, в дверях замерла, уперлась круглыми руками в косяки — и грянула об пол. Мы, пятилетки, к ней, кричим радостно:

— Мама Соня! Мама Соня!

Ну, решили, что игра такая. И скачем вокруг. А она хрипит и дергается вся. Я в лицо ей заглядываю — оно красное, как борщ, и глаз нету. Вместо глаз — белые узкие щелочки, как будто маме Соне под веки белок от вареного яйца засунули.

Тут я и понял, что это не игра. И заплакал. А нянечка хрипеть и дергаться перестала и описалась. И тогда даже самые глупые поняли, что это не игра. И вся группа заревела. Мы побежали к окну и стали за занавески прятаться. А в игровую заглянула другая нянечка, мама Света. И громко закричала:

— А-а-а!

Потом прибежали все — и воспитательницы, и заведующая, мама Ира. Она громко сказала:

— Выведите детей!

А как нас вывести, если в дверях лежит мама Соня? В общем, нас выносили по одному. На руках. И когда меня несла мама Света, я вниз посмотрел и увидел толстую ногу нянечки, через которую мама Света перешагнула. Нога была белая и вся в синих ниточках вен.

Я после этого много покойников видел. И всегда вспоминал белые глаза мамы Сони и то, как она дергалась. И руки у меня немели. Вот как сейчас.

— Иди, иди, — толкает меня в спину Тёха. — И молчи. Понял?

С трудом киваю, сглатываю слюну. Разворачиваюсь и бреду к теплотрассе. За моей спиной Тёха шуршит картонками.

Губастый, плюнув на бетонную стену теплотрассы, внимательно изучает плевок и говорит:

— Ниже тридцати пяти точно есть. Харкотина замерзает сразу.