Сергей Волков - Дети пустоты

Айфон Елизаветы мы загнали за четыре штуки на толкучке в Канске. Он, конечно, стоит дороже, но там никто больше четырех штук за него не дал.

Все эти сибирские города, от Омска до Иркутска, когда-то имели не по одному заводу, на которых ковали оборонный щит Родины, что было делом важным и нужным, и поэтому государство не скупилось в средствах на кователей. Народ тут жил обеспеченный и спокойный. Потом все поменялось, щит оказался не востребован, его создатели — тоже. Многие предприятия позакрывались, те, что остались на плаву, выпускают всякую фигню, хозяева их платят работникам мало и нерегулярно. В небольших городках и поселках, во всех этих Краснопартизансках, Александровках и Знаменсках, работы нет вообще никакой. Молодежь идет учиться на бухгалтеров, кассиров, менеджеров-консультантов и представителей прочих не менее актуальных в рыночные времена профессий. Вакансий, понятно, на всех не хватает. А кушать людям хочется, причем каждый день. Оттого народ сибирский несколько вызверился, растеряв былую приветливость и вежливость. Трудно тут.

Но деньги нужны, край. Как напела Шуня:

Адрес, указанный в объявлении, мы искали долго. Оказалось, что это вообще не в городе. Пришлось сперва добираться до пригородной станции электрички, оттуда через шоссе и заледеневший, промороженный лес почти час плюхать пешком до садового товарищества «Василек», где мы и обнаружили указанный в объявлении дом.

Некрашеный кривой забор, пьяные сараи во дворе, утонувшая в сугробах хибара под низкой крышей — все это как-то не внушало доверия. А когда дверь нам открыла горбатая и вся перекособоченная тетка, хмуро зыркнула и молча ушла, оставив топтаться на косом крылечке, настроение наше совсем испортилось. Но тут появился дед и, пошмыгивая носом, засыпал нас словами, радостно потирая сухие коричневые ладони. Вскоре мы уже сидели в доме, пили чай, а дед все балаболил и балаболил.

Выяснилось, что хмурая тетка, которую мы приняли за его жену, на самом деле дедова дочь Светлана, женщина добрая, но больная и трудной судьбы; что сам дед работает в «Васильке» сторожем и помимо пенсии получает зарплату от товарищества; что мы нужны ему для очень деликатного и важного дела, за которое он готов заплатить аж по пятьсот рублей на нос, и что — самое главное! — мы ему подходим, потому как «ребятушки вы молодые, сильные и здоровые!». В этот момент в комнату боком вползла Светлана и недобро поглядела на отца, но дед вспугнутым кочетом вскочил с табурета и замахал на дочь руками: «Иди, иди отсюдова, у нас тут с мужиками важный разговор!» Светлана зашипела и ушла. Я заметил на ее правой руке наколку — пикового туза.

Мы стоим на окраине садового товарищества «Василек». Шуня осталась в доме со Светланой. Угрелась у печки и уснула. Перед нами заснеженный лес, за ним, вдали, шумит город. Над серыми крышами возвышаются серые трубы, серый дым поднимается в низкое серое небо. Левее, у подножия горы, темнеют конусы ТЭЦ. Туда уходит вверх по склону просека. На ней застыли распяленные силуэты опор ЛЭП, похожие на скелеты великанов. У их подножия из снега торчит всякий хлам — раздолбанный корпус холодильника, остов «Запорожца», тракторная кабина и просто какие-то не поддающиеся идентификации железки. Дед тычет скрюченным пальцем в сторону горы.

— Там оне живут. Теплотрасса где к свалке подходит. Главный — Пыряй, здоровый такой, сволочуга. В прошлую субботу у меня был. Кажную, грит, неделю ставь нам ящик водки и ящик тушенки. А то, грит, спалим все к лебедям собачим! Ну, я туда-сюда, звоню нашему председателю, Альберту Яновичу, все обсказываю чин-чинарем. Он грит — милицию вызывай. Я сходил на станцию, к Пашке, участковому нашему. Тот и слушать не стал. Как я, грит, защищать вас буду, у меня и оружия-то нет. И вообще, грит, иди отсюдова.

Дед вздыхает, шмыгает носом и продолжает:

— Мы со Светланой прикинули петрушку к носу — получается, что вся моя зарплата и наши обеи пенсии на эту водку с тушенкой уйдут. Че делать? Ну я вот и написал объявление-то. Вы уж, ребятушки, не подведите. На вас вся надежда. Дайте им по рогам.