Сергей Волков - Дети пустоты

— Тут? — Губастый обводит взглядом комнату, потом переводит глаза на меня. — Еду, конечно. Щи вот доем…

— Свободу, значит, любите, — Николай вздыхает. — Понятно… Но имейте в виду — пацана вашего мы оставляем. Как его зовут, кстати?

— Хорек его зовут, — жестко отвечает Сапог. — У него мать есть. Алкашка. Так что вы с ним намаетесь. Права там, материнство, то-се…

— Господь испытаний не по силам не посылает, — туманно отвечает Николай.

— Спасибо, — Тёха отодвигает опустевшую миску. — Нам бы поспать малеха… А утром мы уйдем.

Таня начинает собирать со стола посуду. Аслан уходит. Николай приносит пару одеял, тулуп, в котором на улицу выходила его жена.

— Ложитесь здесь, на лавках. Утро вечера мудренее.

Я заворачиваюсь в колючее шерстяное одеяло и, балансируя на грани между сном и явью, слышу, как Шуня шепотом просит Таню показать, где можно помыться и все такое…

Просыпаемся поздно. Уже рассвело, через окно в комнату льется неяркий свет зимнего дня. Елена, жена Николая, печет блины, и по всему дому витает аппетитный запах. Сегодня суббота, в школу никому не надо, и в комнате появляются младшие дети — действительно мал мала меньше.

Завтракаем вместе с ребятишками Мезиновых. Потом идем проведать Хорька. Он лежит на втором этаже в спальне старших девочек. Из пышной белизны подушки торчит острый носик. Под закрытыми глазами синие круги, губы обметаны серым. Но дышит Хорек ровно, температуры нет.

— Кризис под утро был, — шепотом рассказывает Елена. — Теперь все хорошо будет. Лекарств хватит, вылечим.

Тёха достает из кармана деньги, отсчитывает пять тысяч и засовывает под подушку Хорька.

— Вы что, с ума сошли?! — возмущенно всплескивает руками Елена, но, наткнувшись на твердый Тёхин взгляд, умолкает.

Выходим из дома. Аслан, Елена и Таня остаются на крыльце, Николай спускается вместе с нами во двор.

— Ну че, пошли, что ли? — спрашивает Сапог.

— Я вас отвезу на станцию. Шатки называется, — Николай не смотрит на нас, уверенно показывает рукой куда-то в сторону леса. — Тут километров сорок. Сядете на поезд, местный, там билеты не нужны, проводнику заплатить можно. Доедете до Саранска.

— На кой нам Саранск? — не соглашается опытный Тёха. — Нам другая ветка нужна. Транссиб.

— Транссиб — это Арзамас, — объясняет Николай. — Тут закрытая зона, секретка. Дороги прямой нет, а если в объезд, очень далеко получается. Бензина у меня не хватит.

— Ясно, — Тёха хмурится, оглядывает нас. — Значит, поедем закоулками.

Николай отворяет двери сарая, скрывается внутри. Мы топчемся посреди двора. Небо светлеет — начинается тусклый зимний рассвет. Я слышу, как в сарае хлопает дверца машины, потом надрывно жужжит стартер. Наконец двигатель заводится, и спустя пару минут во двор выезжает потрепанный «уазик-буханка».

— Садитесь! — кричит нам Николай.

Мы лезем в холодное нутро машины. Здесь пахнет землей, бензином и резиной.

— По остаточной стоимости купили, — из-за руля объясняет хозяин «Уазика». — Списанный он. Но ничего, тянет пока. Без машины — как без рук. Картошку привезти, муку, комбикорм для поросят. На себе не попрешь.

Аслан спускается с крыльца, открывает ворота, и мы покидаем дом Мезиновых — как будто отплываем из тихой гавани в бурное море. Выезжая, Николай жмет на сигнал, Аслан поднимает руку в прощальном жесте. Из окон второго этажа нам машут младшие дети. Мелькает белое лицо Елены.

— Хорьку тут будет хорошо, — шепчет Губастый.

— Жевачку дай, — дергает его за рукав Шуня.

Ей все эти темы с родителями и детьми побоку. Скучно Шуне. Я давно уже понял — она любит движуху перемены всякие. Попрыгунья-стрекоза, как в басне. Интересно, что бы с ней было, если бы она к нам не попала?

Зимняя дорога — самая унылая из всех. Вокруг только снег да черные деревья. Редкие деревни проплывают за заиндевевшими стеклами, как картинки из учебника по русской литературе. Такие вот заснеженные деревни любили рисовать художники-передвижники. Пожалуй, это все, что я помню из школьного курса эстетического воспитания. Не, вру — нас еще учили слушать музыку душой. Толстенькая училка с бородавками на морщинистой шее, Элеонора Константиновна, пучила глаза и сипела: «Дети, чтобы волшебный мир классической музыки проник вам в душу, вы должны отрешиться от всего земного. Закройте глаза и слушайте, слушайте…» И врубала нам на старом проигрывателе какого-нибудь Чайковского. Очень мы, детдомовцы, любили ее уроки. Чайковский длинные телеги писал. Зажмуришься — и айда давить на массу, пока там «Лебединое озеро» играет.