Сергей Волков - Дети пустоты

Тёха осматривает шубы, заглядывает в сумки. Все чисто, без подставы. Феликс вроде бы слово держит.

— А ты не боишься, что мы с этими шмотками свалим? И по хер нам заложники, — спрашивает у Феликса Сапог.

— Ты — свалил бы, — улыбается цыган и кивает на Тёху. — А вот он — нет.

Несколько раз повторив адрес и расспросив дорогу, Тёха, Сапог и Губастый, взвалив на себя сумки, уходят. Я сижу рядом с Феликсом. Шуня уже завела дружбу с цыганятами, о чем-то шушукается с таборными девчонками, строит глазки смуглому парню, предлагает послушать плеер. Вот дура!

Одна из молодых цыганок берет Шунину руку и внимательно рассматривает ладонь.

— О-ё, красавица, судьба твоя злодейка! — нараспев говорит она. — Ждет тебя дорога дальняя, да все мимо казенных домов. Счастье свое ты за спиной оставила, темнота впереди. А в конце пути беда большая будет. Бойся мужчину по имени… Алишер.

Шуня хихикает, выдергивает руку.

— Что я, дура? А таких имен не бывает.

— Позолоти ручку, красавица, — улыбается цыганка.

— Денежек нету, — встряхивает хвостиками Шуня.

Подхожу, дергаю ее за рукав.

— Ты что делаешь?!

— А чего? — хлопает ресничками Шуня. — Пятерочкин, не нуди, а? Ты прям как мой папахен!

— У тебя что, отец есть? — удивляюсь я.

— Ага. И мамулечка-красотулечка.

— А где?

Шуня отвечает матом, в рифму и хохочет.

— Тогда зачем ты… ну, с нами… Жила бы дома…

— Дома ску-ушна-а, — делано зевает Шуня и опять встряхивает крашеными хвостиками. — С вами круче. И никто жизни не учит, — она делает паузу и щелкает меня по носу. — Никто, кроме тебя, Пяточкин!

Время идет. Феликс сказал, что Тёха и остальные должны уложиться в полтора часа. Час уже прошел. Интересно, не кинут нас цыгане? Оглядываю спящих на полу под одеялами детей, дремлющих женщин, бородатого молчуна и думаю — вряд ли. Эти цыгане на кидальщиков не похожи. Да и не сумеют. Нас пятеро… ну, Шуня не в счет. Четверо. И если что, мы отмудохаем Феликса и бородача в два счета. А вообще и мудохать не придется. Тёха кастет достанет — они обделаются сразу.

Проходит еще минут десять. Я начинаю клевать носом. Шуня давно уже спит, свернувшись калачиком на сиденье и укрывшись курткой. Феликс сидит рядом. Стережет.

Мимо нашего закутка проходят люди, некоторые пытаются устроиться поблизости, но Феликс говорит им, нарочно коверкая слова:

— Па-ашли вон отсюдова!

При этом он пучит глаза и скалит свои золотые зубы. Народ пугается и отваливает.

Губастый, весь занесенный снегом, влетает в здание вокзала и громко топая по каменному полу, бежит к нам. По его испуганной физиономии сразу понимаю — что-то пошло не так.

Бородатый тонко взвизгивает. Цыганские бабы просыпаются. Феликс говорит им что-то по-своему.

— Там… Там милиция! — дрожа всем телом, выдает Губастый.

Появляются Тёха и Сапог. Замечаю, что наш бригадир очень злой.

— В блудняк втравил! — кидает он Феликсу. — На хате ОБНОН сидит!

— Где сумки? — Цыган выпячивает челюсть, смотрит поверх головы Тёхи.

— С сумками в натуре не ушли бы, — тяжело дыша, сообщает Сапог.

Проснувшаяся Шуня потягивается, садится и спрашивает детским голоском:

— А что случилось, мальчики?

Феликс ругается по-цыгански. Гомонят женщины. Бородач мелкими шажками приближается к нам. У него глаза с синими белками, как у утопленника.

— Деньги давай! — Тёха нависает над Феликсом. — Мы работу сделали.

Мы все смотрим на цыгана. Он усмехается. Белый шрам на щеке змеится, как живой.

— Вы товар потеряли. Теперь вы денег должны, — спокойно произносит Феликс.

— Ах ты!.. — задыхается от бешенства Сапог, кидается к цыгану.

Ойкает Шуня. Я поворачиваюсь и вижу, что бородатый накинул ей на голову куртку и приставил к затылку пистолет, черный, плоский, большой. Кажется, такой называется «ТТ».

— Вы денег должны, — повторяет Феликс. — Сколько есть? Убьем девку.

— Хрена! — цедит Тёха.

На пальцах его блестит кастет. Сапог пригибается, готовый броситься на цыган. Губастый, даром что дохляк, сует руку за пазуху. У него там складной нож-рыбка, грозная такая притыка с изогнутым лезвием, он называет нож «наваха». В махаче «начистую» от Губастого толку мало, но с «навахой» он становится полноценным бойцом, может и пырнуть, были случаи.

— Мамочки… — тихо скулит под курткой Шуня.

Бородатый что-то говорит ей низким, злым голосом. Я вспоминаю, как у нас в детдоме дворник-айсор Бако, вот такой же заросший до глаз бородищей сумрачный человек, резал на заднем дворе свинью.