Джон Ирвинг - Человек воды

— Как мы его назовем? — спросила меня Бигги.

— Воздушный Бомбардировщик, — сказал я, шок от случившегося все еще не прошел. — Или как-нибудь попроще? Например, Мегатон? Или Шрапнель? — Бигги нахмурилась. — Тогда Зенитная Артиллерия.

Но после того, как отец лишил меня своих денежных субсидий, я подумал о другом имени, семейном. Брат моего отца, дядя Кольм, был единственным Трампером, гордившимся тем, что он шотландец: он ставил «Мак» перед своей фамилией. Если он приезжал на День благодарения, то всегда наряжался в килт. Грубый шотландец Кольм Мак-Трампер. Он громко пукал после ужина и высказывал предположения, что мрачные психологические проблемы моего отца заставили его заняться урологией. Он всегда приставал к моей матери с вопросом, есть ли какое-то преимущество в том, что она спит с таким большим специалистом, и всегда отвечал за нее сам: «Нет».

Моего отца звали Эдмунд, но дядя Кольм звал его Мак. Мой отец терпеть не мог дядю Кольма. К тому моменту, когда родился мой сын, придумать лучшего имени я не мог.

Бигги имя тоже понравилось.

— Оно похоже на звук, который хочется сделать в постели, — сказал она.

— Кольм? — спросил я, улыбаясь.

— М-м-м, — протянула она.

В то время я полагал, что мы еще много раз встретимся с Мерриллом Овертарфом. Если бы я знал, что это не так, то я бы назвал нашего ребенка Мерриллом.

«Богус Трампер

918, Айова-авеню

Айова-Сити, Айова

1 нояб., 1969

Доктору Эдмунду Трамперу

2, Бич-Лайн

Огромная Кабанья Голова, Нью-Хэмпшир

Дражайший папа & доктор! Я недавно заметил у себя все зловещие симптомы последнего Weltschmertz [24], и в связи с этим хотел бы узнать, не пришлешь ли ты мне немного пенициллина? У меня осталось еще кое-что из того, что ты давал мне когда-то, хотя я думаю, что со временем он утратил силу и свежесть и, наверное, больше не пригоден к употреблению.

Ты помнишь, когда ты давал его мне?»

Когда Коуту и Фреду исполнилось по пятнадцать, Элсбет Малкас уехала в Европу и вернулась обратно с целым миром в своей промежности. Их старшие, бывшие товарищи по играм, переросли их; и тогда они впервые заметили, как лето в Огромной Кабаньей Голове стало другим. Они с нетерпением ждали осени, начала занятий в подготовительной школе, в то время как Элсбет готовилась к колледжу.

Коут и Фред оказались не готовыми к тому, как реагировали на растрепанные темные волосы Элсбет их пальцы на ногах: они почему-то скрючивались. Временами они также замечали, что подушечки их пальцев на руках врезаются в ладони. Этого было достаточно, чтобы уверовать в эволюцию: так, видимо, проявлялся древний инстинкт приматов, восходивший, как они догадывались, к тому времени, когда обезьяны скрючивали свои конечности, чтобы хвататься ими за ветви деревьев. Это был инстинкт удержания равновесия, и стоило им завидеть Элсбет Малкас, как они чувствовали, что готовы свалиться с дерева.

Элсбет привезла с собой из Европы странную привычку. Никаких загораний днем на пляже и никаких свиданий в казино вечером. Весь день она проводила в душной мансарде коттеджа своих родителей, сочиняя. Стихи о Европе — говорила она. А также рисуя. Коут и Фред могли видеть ее окно с береговой полосы; они обычно швыряли мяч в набегающие буруны. Элсбет стояла в окне, застыв неподвижно с длинной кистью в руке.

— Спорим, она просто красит стены в этой дурацкой комнатушке, — сказал Фред.

Коут достал мяч из воды и, бросаясь в волны, выкрикнул:

— Спорим, что нет! — Фред видел, как Элсбет стояла у окна и смотрела на них. Интересно, она смотрит на меня или на Коута?

По вечерам они следили за ней. Они лежали на песке, на полпути от ее дома к морю, ожидая, когда она выйдет из дому, вся белая и распаренная на своем чердаке, в заляпанной краской синей джинсовой рубашке, доходящей до середины колен; и пока она не наклонялась, чтобы поднять и бросить в воду камешек, нипочем нельзя было догадаться, что снизу у нее ничего нет. У самой воды она сбрасывала рубашку и кидалась в волны; великолепные темные волосы Элсбет плыли за ней, словно были живыми сами по себе, походя на качающиеся на волнах спутанные бурые водоросли. Когда она снова натягивала рубашку на свое мокрое тело, влажная ткань облепляла ее всю; она никогда не давала себе труда застегнуть пуговицы, возвращаясь обратно к коттеджу.