Малин Кивеля - Ты или никогда

(Но все же: у снежинок нет души, как у растений. «То imagine an individual soul for each and any starlet of snow is utterly absurd, and therefore the shapes of snowflakes are by no means to be deduced from the operation of soul in the same way as with plants». [63] Предположить существование души у каждой отдельной снежинки — крайне абсурдно, поэтому форма снежинки ни в коем случае не определяется движением души, как у растений (англ.). Растения же производят впечатление одушевленных, но вследствие недостаточного опыта я воздержусь от изложения собственного тезиса. )

Заключения экспертов, глава 44:

«Если, говоря об идентичности, мы подразумеваем, что две снежинки будут казаться совершенно одинаковыми невооруженному глазу, тогда это не исключено.

Если же речь идет об идентичности на молекулярном уровне (абсолютно равное количество молекул воды, расположенных совершенно одинаковым образом, а также имеющих одно и то же количество изотопов, спинов и т. д.), тогда вероятность подобного происшествия стремится к нулю».

За занавеской что-то шевелится, на этот раз близко, еще ближе, пар и прижатые к стеклу губы, примерзшие, оставляют после себя следы плоти.

Другая картинка, ниже. Солнце и ветер, яблони, потрескавшийся на солнце асфальт и, может быть, поле, может быть, это поле, вдалеке, и кто-то на желтом велосипеде с музыкальным футляром на спине: в школе уже начались уроки, в музыкальной тоже.

Простые, ясные цвета.

Где-то кто-то кого-то ждет.

Вот она, правда, она написана черным по белому, в книге о снеге (срок возврата давно пропущен).

В самом снежном районе Вермонта однажды жил человек по имени Уилсон Бентли. В течение сорока лет он фотографировал снежинки.

«Фотографировать снежинки не самое сложное занятие, — пишет он в научной статье 1922 года „Photographing snowflakes“. — Разумеется, решающую роль в этой работе играет географическое положение. Лишь проживающие в арктическом климате и в краях с долгими и суровыми зимами могут рассчитывать на результат. Северные и западные ветры приносят снежные кристаллы самой красивой и совершенной формы: the western quadrants of widespread storms of blizzards, [64] в обоих западных квадрантах — широкий штормовой фронт со снежным бураном (англ.). стрелка барометра между 29,6 и 29,9, медленно двигается вперед.

Когда идет снег, я стою у открытой двери своей холодной комнаты и смотрю, как снежинки опускаются на простую черную деревянную плашку. Если передо мной оказывается нечто многообещающее, я сразу замечаю. Если же выпавшие снежинки не представляют собой ничего особенного, я смахиваю их с плашки индюшачьим пером, освобождая место для новых. Красивые экземпляры я переношу на предметное стекло, чтобы исследовать под микроскопом. Но действовать нужно быстро! В моем кабинете лютый холод, однако снежинкам грозит не только таяние, но и испарение. Впрочем, я обнаружил, что процесс таяния можно замедлить на несколько секунд, если окружить главный экземпляр несколькими снежинками. (Это происходит в силу того же явления, что удерживает от таяния большую часть выпадающего на землю снега. Если достаточное множество снежинок испарилось, наполнив ближайший слой воздуха влагой, то испарение остальных снежинок приостанавливается.)»

Однажды Уилсон Бентли отправился читать лекцию в Буффало. Поезд тронулся, и в ту же минуту пошел снег: это был один из идеальных снегопадов, quadrants of blizzards, прямо с запада, и Уилсон мгновенно передумал, его стремление стать уважаемым ученым таяло с каждой секундой — разве лекция сравнится со снегопадом? Лекции повторяются, в большей или меньшей степени, снегопады же — никогда. Он захотел остаться и изучить эти снежинки, может быть, симметричные, может быть, two alike (что невозможно, как уже было сказано). Но через минуту Уилсон заметил, что снежинки зернятся, слипаются, превращаясь в самые заурядные, прозаические, характерные для оттепели иголки, или даже graupels, градины, барабанящие по земле — ни одной звездчатой, ни одного дендрита, ничего. Уилсон удовлетворенно откинулся на спинку сиденья, ногами, спиной чувствуя приятные толчки поезда. Лекции тоже имеют смысл. В ожидании другого, великого, решающего. Он ничего не потеряет.

«Но прошлой зимой, — рассказывал Уилсон в „The American Magazine“, № 5 за 1925 год, — в наших краях бушевала буря, принесшая самый интересный кристалл из всех, которые я когда-либо видел: чудесную, необычайной красоты пластинку, удивительно хрупкую. Несмотря на крайнюю осторожность, этот кристалл разломился надвое при переносе на предметное стекло».