Эндрю Крами - Пфитц

Мало-помалу начали подходить остальные сотрудники отдела; они окидывали Шенка удивленными, восхищенными или просто понимающими взглядами; ему поневоле приходилось напускать на себя вид значительный и несколько загадочный. Теперь он мог приступить к работе и к разрешению сложной задачи: как не уснуть над этой работой. Рукопись, стоившая ему бессонной ночи, лежала в сумке, терпеливо дожидаясь своего часа.

При первой же возможности Шенк достал ее и пошел наверх. Жизнеописательница все так же сидела за своим столом, все так же — наверное — корпела над жизнью графа. За прошедшие сутки он так много о ней думал, затратил столько усилий, чтобы раз за разом вызывать драгоценный образ, что теперь она казалась почти неузнаваемой. Все мечты Шенка произрастали из одного-единственного впечатления, когда он видел ее склоненную голову, да и эта картина сохранилась в его памяти крайне смутно; лицо, кое он мысленно приподнимал и целовал, было плодом его собственной фантазии, одной из многих возможных интерпретаций той склоненной головы. Женщина, сидевшая сейчас за столом, реальная женщина, соответствовала этому воссозданию весьма приблизительно, а потому Шенк сумел подойти и обратиться к ней почти непринужденно, почти как к малоинтересной незнакомке.

Он положил на ее стол исписанные листы с объяснением, что получены они в Литературной секции от некоего переписчика. Нельзя полностью ручаться за точность этого материала, но он продолжит розыски. Жизнеописательница выразила свою благодарность и сказала, что ознакомление с текстом займет некоторое время.

— Так мне зайти попозже? — спросил Шенк.

— Может оказаться, что я еще не все прочитала. Почему бы нам не встретиться сегодня вечером?

Эти слова настолько поразили картографа, что он даже не сразу обрадовался. Задуманный им план сработал идеально; более того, теперь жизнеописательница брала инициативу в свои руки, и настолько уверенно, что это почти пугало. История, сочинение которой стоило Шенку бессонной ночи, была не более чем предлогом, позволившим ему и ей подойти к этому моменту сговора. Теперь оба они вовлечены в совместно сплетенную интригу, дальнейшие последствия которой приятно щекочут нервы своей неопределенностью.

Она встретит его после работы у главного входа. Затем жизнеописательница вернулась к разложенным на столе бумагам, Шенк же пошел к себе вниз.

Шенк работал над картой дренажных и канализационных сетей Ррайннштадта. В запутанной паутине линий, изгибавшихся и свивавшихся подобно змеям в гнезде, ему неотвязно мерещились контуры двух потных, слившихся в объятиях фигур; день казался ему огромным и невыносимо медлительным, как вялая, полусонная рептилия, его нетерпение узнать, что будет вечером, растягивало время до последнего мыслимого предела, было даже странно, что оно не рвется.

Но кроме дренажей и канализации у него были и другие, более важные дела. Как там Пфитц? Шенк еще раз достал план, с которого все началось, еще раз изучил комнату, где ночевал граф. Рассматривая фигуру, лежащую рядом с графской кроватью, он заметил следы стирания и перерисовывания. Да и имя «Пфитц» было написано иным почерком, чем все прочие примечания на карте. Кто его сюда положил? Вполне возможно, что герр Бальтус унес ответ в могилу.

Шенк пытался найти хоть какую-нибудь мелочь, которая могла бы стать ключом, он рассматривал план на свет, изучал его с оборота. И старания его не оказались бесплодными: рядом с неряшливо прорисованным контуром, обозначавшим, скорее всего, одеяло, под которым спал Пфитц, обнаружились еле заметные вмятины от стертых букв. Шенк удвоил свои старания и в конце концов разобрал бывшую здесь прежде надпись. Спонтини .

Вот и еще один персонаж истории графа, еще один фрагмент, который нужно так или иначе использовать для построения картины, включающей — в сладостной перспективе — его единение с жизнеописательницей.

Он снова заглянул в Генеральный каталог — и был вознагражден за свое упорство. Правда, сведения о «Спонтини» ограничивались тем, что это — фамилия писателя, без каких-либо дальнейших подробностей, но теперь Шенк знал, где искать. Все остальное расскажут в Литературном департаменте.

Литературный департамент (прежде ему и в голову не приходило туда обратиться) занимал значительную часть соседнего здания. Переступив порог круглого, просторного Читального зала, Шенк несколько заробел от вида высоких, плотно набитых книгами стеллажей, занимавших почти все пространство стен.