Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

— Ну, и что хочешь дальше делать?

— Пусть учится, — строго проговорил отец, очень умный от природы мужик и честный, упорный работник.

— Летчиком хочешь быть?

— Йок, — испуганно замотал головой Чоли, — высоко. Потом, если упадешь, совсем умирать будешь.

— Ясно, — усмехнулся я. — Ну а если доктором?

— Йок, — повторил Чоли, — больно, кишки-мишки. Не надо. Я перечислил еще десяток профессий, но Чоли неизменно говорил: «Йок».

— Ну ладно. А что хочешь? — спросил я.

Глаза у Чоли блеснули сладким вишневым вареньем.

— Хочу на конторе с галстуком сидеть.

Я опешил…

— Э-э-э, кара келе, темная твоя башка, — буркнул отец, — что с ним говорить. Что велю, то и делать будет.

Но это говорил Чоли, сын каракумских песков, которого и учили только для галочки.

На вопрос, сколько элементов в таблице Менделеева, Чоли ответил: «Он алты», то есть шестнадцать. В Советском Союзе тридцать республик, Брежнев — ула-хан-падишах — великий царь… Но Чоли в своей простоте высказал вслух и напрямик то, что замаскировано и зашлифовано здесь, у нас, жителей больших городов. Чоли это Чоли.

А мой самодовольный собеседник продолжал:

— Заканчиваю кулинарный факультет, кандидат партии. К концу курса буду членом. Буду завпроизводством, как минимум. Деньги делать научился. Еда, официантки, буфетчицы — все рядом. Тепло, светло и мухи не кусают. Что я, чокнутый, чтоб сталь варить или в небо лезть на самолете? И денег там меньше…

— Ну и ладно, — продолжил я разговор с тем хлыщом, — деньги делаешь, с официантками спишь, кооператив купил, автомобиль тоже, дачу, баню финскую отгрохал, ну а потом?

Хлыщ засмеялся:

— С бабками везде хорошо. «Деньги, — сказал Теодор Драйзер, — хороши тем, что они дают своему владельцу полную свободу действий». Что захотел, то и взял. Остальное… это все предрассудки.

Надо заметить, что он был весьма неглуп по-своему. Но сколько я их знаю, этих самых, с бабками и с потухшими глазами, ибо в душе пусто, как у антихриста, — идея денег для того, чтобы делать деньги, и еще деньги, и еще, хороша там, где это привычно, где этому соответствует среда. И эти бизнесмены, по-своему, творцы. Но там, где они живут, наши дельцы, а по сути — просто воры и мошенники, вылетели бы в трубу.

Способностей никаких, ибо ставка только на обсчет, обвес, дефицит и темноту. Калиф гуляет, но калиф-то он на час. С калифом можно и не считаться, он ведь все равно ни в чем не смыслит.

Вспомнился мне опять молодой доктор наук, который много пил и боялся смерти. Так вот, идем мы с ним по Калининскому проспекту, прошли уже «Синтетику». На другой стороне, на зеленом холмике, церквушка такая беленькая, а кругом — стандартные многоэтажные коробки. Осенний дождик идет, такой назойливый и бесконечный. У каких-то дверей длиннейшая очередь. Часа через два идем обратно, а очередь не уменьшается. Доктор Юра, кроме всего прочего, был еще и очень любопытен. В нем было что-то от уличного зеваки и от завсегдатаев судебных процессов. Он подошел к очереди, что-то спросил, а потом, смешно ругаясь, догнал меня:

— Разве это люди?

— А в чем дело? Куда они стоят? — перебил его ругань я.

Он без слов плюхнулся на мокрую от дождя скамейку, закинул ногу на ногу, сунул в зубы сигарету и, сделав презрительное лицо, шлепнул в ладоши:

— Человек! Вина и фруктов!.. Стоит часами в ресторан, чтобы там ему подали ту же котлету и ту же жвачку, которую он ест в заводской столовке. И за это он готов полдня мокнуть под дождем!

Бизнес начинается со швейцарской. Тысяча возможностей стричь баранов. Я помню, что тогда спросил: «Ну а что им делать? Лакать водку по домам или в подворотнях?»

Он рассмеялся:

— Я скоро брошу пить вообще. Это просто допинг для разбега…

— Разве математика, механика и вообще наука не может наполнить человека сама по себе?

— Математика, наука? — повторил он. — Это все идейные инструменты. А куда применять инструменты, если идеи нет или если в идею не веришь? Что такое математика, когда есть вопросы — что есть жизнь и смерть?

Через месяц меня внезапно вызвал тот адвокат. На этот раз он был удивительно церемонен и строг. Когда я сел и вытащил сигарету, он прошелся по комнате, а потом, стоя за столом, проговорил:

— Он умер!

— Кто? — переспросил я, еще ничего не понимая.

— Ваш протеже. Перерезал вены в следственном изоляторе.

Я вскочил:

— Павел?!

— Да, да. Я же сказал: ваш протеже.

А дальше я, как сквозь вату, услышал: