Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

— Присаживайтесь. Берите, что хотите: сигары, сигареты, папиросы. Водка, коньяк. А я, с вашего разрешения, чуть-чуть задержу вас.

Продолжая смотреть, он внезапно спросил:

— Вы никогда не собирали марки?

Я развел руками:

— Увы, это не мой профиль. Я только разбрасываю и ничего не собираю.

Он отложил лупу в сторону и откинулся на спинку стула.

— Что ж, это даже интересно: время сеять и время собирать.

Я передал странное, тарабарское письмо Питерского. Он очень внимательно прочел его и улыбнулся.

— Мы ждали вас чуть раньше…

— А сейчас я уже не нужен?

Он встал и прошелся по кабинету.

— Старая гвардия нужна всегда, — и он, раскрыв какую-то книгу, вытащил довольно большую фотографию, на которой хозяин квартиры был сфотографирован вместе с дядей Мишей.

— Мир его праху, мир его праху, — дважды повторил он. А потом внезапно положил передо мной лист бумаги с лежащей на нем маркой. А потом еще одну, точно такую же, из красной кожи альбома.

— Посмотрите внимательно, — он ткнул бамбуковым пинцетом в марку, лежащую слева, — эта фальшивая. Это мне известно точно, а я, молодой человек, занимаюсь марками лет пятьдесят пять, не менее, и ничего не смог заметить… Вот до чего дошли, подлецы, до каких высот. — А потом тем же тоном, каким говорил о марках, как будто бы я тоже тонкая подделка, продолжил: — О вас очень хорошо отзываются, молодой человек. Ну что ж, будем надеяться…

Этот старик — ему было на вид далеко за семьдесят — чем-то напоминал расстрелянного дядю Мишу. Не обращая внимания ни на что, он ходил по кабинету и рассказывал мне о старинной иконе, что на стене, то вдруг переходил на мелочи из лагерной жизни, доказывая этим свою полную осведомленность. А потом вдруг внезапно спросил:

— Вы где устроились?

— Место есть, но я не могу прописаться. Во-первых, это близко от Москвы, во-вторых, мой паспорт — 38–39.

Я положил на стол паспорт. Он мельком взглянул на него и, продолжая ходить, кивнул головой:

— Оставьте его здесь. В случае чего, скажете, что утеряли. Сошлитесь на справку об освобождении. А этот — он ткнул в паспорт, — мы заменим и пропишем.

— Неужели это сейчас так просто?

Он остановился и тоненько засмеялся.

— Кто сказал просто? Но формула старая: паспорта выдают люди, и прописывают их тоже люди… А люди, как утверждал один древний мудрец, содержат в себе все человеческое…

— Екклезиаст, — вставил я, — только перефразированный.

— О, вы знаете Екклезиаста? — и он, как будто что-то вспомнив, остановился. — Ну конечно же, помню. Вы большой ценитель древних книг, любите Фому…

Он знал обо мне абсолютно все. Впрочем, это даже лучше, надежнее, когда делом занимается всезнающий старый мэтр. И я спросил:

— Не знаю, как вас по имени-отчеству…

— Сергей Иванович, — не моргнув глазом, ответил он. — Итак, в чем вопрос?

— Если человек сидит в лагере, ему осталось два года, а на него возбуждается новое дело, можно повлиять, чтобы это дело заглохло, затерялось?

— Нельзя, молодой человек, воскресить мертвых. Иначе я тут же воскресил бы нашего общего друга Михаила Михайловича. — И он снова зачастил: — Мир его праху, мир его праху, мир его праху… Это может только Иисус Христос. А мы же не Боги, а люди. — А потом быстро спросил: — Кто он, этот ваш протеже? — И тут же добавил: — Это стоит денег, и немалых.

— Деньги я найду, — ответил я.

Он встревоженно поднял голову:

— Уже наследили? Уже что-то успели? Я засмеялся.

— Это по наследству. Золотые монеты.

— Вы уверены, что это наследство? — переспросил он. — Золото принесите сюда. Я заплачу по черному курсу, из уважения, и познакомлю вас с одним адвокатом. Он может все.

Через неделю мне передали: Сергей Иванович сказал: отдыхайте. Самое главное, ни во что не вмешивайтесь. И вот вам адресок адвоката. (Этот человек поистине мягко стлал, давая не совет, а приказ.)

— И еще Сергей Иванович передал, что вскорости вас найдет.

Через день я позвонил адвокату, и он тут же принял меня.

Это был жирный, толстомясый тип с плотоядными губами. Большие, выпуклые глаза влажно блестели. Его кабинет походил на будуар высокооплачиваемой содержанки. Когда он что-нибудь хотел сказать, на толстой розовой физиономии появлялась блудливая двусмысленная улыбка, как будто он собирался произнести, или сделать что-то крайне непристойное. Потом он брал со стола какую-нибудь вещь, крутил ее в пухлых, маленьких ручках и только тогда начинал мурлыкать, хотя у него был звучный и громкий голос с очень яркими интонациями.