Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

— Что мучаешься? — глухо спросила Нюся, входя в комнату.

— Да… Ваня… — также глухо ответил я. — Почему у всех есть, а мне не дано?

В глазах Нюси навернулись слезы.

— Вот так и Паша. Сейчас ему снятся его пацаны. Мне плохо без него. Но ему без них хуже. Совсем плохо. Но человек, он сначала человек, а уж потом — иное.

Она молча вышла и принесла бутылку водки и стакан.

— Вот старое мужицкое средство. А ты хоть и барин, но, говорят, что и на вас действует.

Я выпил, как воду, стакан водки и прикрыл его ладонью.

— Завтра с утра надо ехать в Москву с Ваней в зоопарк.

Спал я плохо. В голову лезли какие-то фантастические видения: то милое и доверчивое лицо Ванятки, то щелкающие желтыми клыками вурдалаки, влезающие в окно, где он спал, беспомощно раскинув ручонки, — так, как я его оставил.

Утром в пять, я быстро встал, хорошо умылся ледяной водой и, не завтракая, пошел к Елене. Надо было взять Ивашку и попасть на первую электричку.

— Послушай, Ивашка-Хваташка, я хочу, чтобы ты ел это мороженое как морковку, а не лизал его как кот масло. Мало будет одного, купим, сколько захочешь… И, кроме того, — я сделал важное лицо, — ты можешь держать тайну?

— А как же. Мама говорит: «Дал слово — держи!», — ответил мальчик.

Я выдержал паузу, заговорщически продолжая:

— Доверяю тебе тайну, Ваня. Я — волшебник.

— Как волшебник? Колдун? — Он внимательно посмотрел мне в лицо. — Колдуны злые, а ты не злой.

— Так ведь я, Ваня, добрый волшебник.

Он улыбнулся.

— Вот и мама говорит, что ты добрый, и что ей тебя такого и надо.

Я от этого признания даже поперхнулся мороженым.

— Это кому мама сказала? — спросил я.

— А бабе Нюсе, они, как сойдутся, секретничают. И вообще она еще сказала, что она в тебя влюбилась, — также равнодушно добавил он, прижавшись к решетке, за которой играли четверо маленьких рысят.

— Кто сказал? Баба Нюся?

— Да н-е-е… Мама это сказала, — потянул меня за руку Ивашка. — Пойдем к слону. А сколько он может зараз хлеба съесть и воды выпить? Дядя Юра, а что значит, глаза особенные? Мама говорит, что у тебя особенные глаза. А крокодил живой? Почему он все время спит? Дядя Юра, а может, он не взаправдашний? А что такое фигура?

Вошли мы в зоопарк где-то в десять, а вышли в четвертом часу, сели в метро, доехали до площади, где стоял железный Феликс, и сразу же направились в «Детский мир».

— Вот это да! — восхищенно, бросаясь от одной игрушки к другой, взвизгивал Ванюха.

— Ты не забыл, Ивашка, что я волшебник? Внимательно все рассмотри и скажи, что бы ты хотел иметь у себя дома.

Ваня поднял руку:

— Сначала вот этот конструктор, из которого дома делают, потом самолетный… железную дорогу…

В общем, когда мы выходили из магазина, то я, да и сам Ванюха, были похожи на карикатуры дачников, виденные мною в «Крокодиле». А в глазах у Ванюхи светилась такая радость, что мне все эти тюрьмы и лагеря стали казаться выдумкой.

Ребячья радость светилась во мне, как какая-то внезапная награда, как будто я совершенно случайно открыл некую очень ценную, но искусно спрятанную правду. Конечно, кто-то может мне заметить: ишь, овечью шкуру на себя тянет. Ты ведь не жертва, не реабилитированный. Ты ведь за дело сидел.

А как же, конечно, за дело. Разве я обижаюсь, или кляну кого-нибудь, или сваливаю свои дела на кого-то?

Ну конечно, меня перевоспитывали. Были там различные воспитатели. Брезентовые рубашки, наручники, которые сами защелкиваются. Еще очень интересно, если вчетвером одного связать и танцевать на нем вприсядку, и в изоляторах прохладно, если кругом вода, а ты в одном белье на столе. В памяти моей были разные случаи, они бы заставили вас проснуться в холодном поту. Но я считаю, что все это нормально. Я ведь не вхожу в число тех, кого по Женевской конвенции называют пленными. И, кроме того, что бы сделал я, если бы мне в руки попали эти спокойноглазые воспитатели, юристы и психологи? Нет, воспитывать и исправлять их я бы не стал, потому что они невоспитуемы и не поддаются исправлению. Но и мучить их я бы тоже не стал. Я не могу кого-то мучить, никого, кем бы он ни был. Но и чувства раскаяния в общении с ними никогда и не возникло и возникнуть, разумеется, не могло. Они, в большинстве своем, были ничуть не лучше тех, кого воспитывали, а порой и хуже.

— Дядя Юра… — ворвался откуда-то извне голос Ванюхи.

Я вздрогнул… Пацан совсем не знал своего отца, а вдруг… Сейчас, глядя на меня своими счастливыми глазками, он скажет, спросит: «А можно, я буду называть тебя папкой…» И я быстро заговорил, рассказывая Ванюхе о достоинствах конструкторов.