Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

Бармен… Что-то вроде буфетчика. Ну да, я вспомнил какой-то кинофильм… Толстяк со шрамом на щеке и в жилете: «Луи, два виски!»

— Ну и что? — переспросил я.

— Это тебе не сапоги шить, — усмехнулся сапожник. — «Волгу» он недавно купил, а «Жигуль», наверно, продал. А палки ему на дачу повезли.

«О-ля-ля! Господа присяжные заседатели!» — как говаривал сын турецкого подданного… Все эти бармены, буфетчики, кладовщики — очень способные и талантливые люди и, конечно же, гениальные экономисты. Но для того, чтобы этот чижик-пыжик мог купить «Волгу» на свою скромную зарплату, ему надо не менее десяти лет есть хлеб с водой. А если еще и гараж к «Волге», и дубленку с пыжиком, гарантировано полное физическое истощение, дистрофия и авитаминоз. Иначе Синюю птицу не поймаешь.

Большой человек… Скажите, пожалуйста! Сапожник-мастер экстра-класса. Сколько ему надо сшить сапог, туфель и ботинок? Наверное, обуть целый дипкорпус. Я вспомнил официанта в портовом ресторане. Ученый-агроном, кончил тимирязевку. А может, ему лучше бы поучиться у мясника, который на базаре мясо рубит? Но агроном объяснил все просто: «Тут — тридцатка в день, а в субботу-воскресенье и полсотни… За месяц тонну снимаем. А что в агрономии?»

Я помню, как я ждал поезда в Иркутске. Была зима. Я вышел покурить в вокзальный тамбур и вдруг заметил, как какой-то мужик, крадучись, схватил брошенный окурок и прикурил его, отвернувшись в сторону. Окликнув его, я протянул ему пачку: «Бери всю. Бывает…» Я не хотел ничего у него спрашивать, у этого человека, но его понесло. Он показывал мне свои документы и красные корочки диплома с отличием Ленинградского финансово-экономического института и толстую, со вкладышем, трудовую.

Сначала там шли весьма солидные записи: главный бухгалтер совнархоза, главный экономист, а в конце кто-то, пренебрегая всеми правилами, написал: «Уволен за систематическое пьянство».

Под поношенным до предела пальто не было ничего, кроме грязной нательной рубахи…

Главный бухгалтер… Сделать ему книжку — дело техники, а потом… И кроме того, у него было очень честное и открытое лицо. Я спустился с ним в камеру хранения, достал из чемодана свитер, пиджак, бритву… Но ему, прежде чем бриться, надо было опохмелиться.

Взять стакан с вином он не мог. Даже когда брал обеими руками, вино расплескивалось. Он поставил стакан на стол и, наклонившись, выпил. Потом второй, и только тогда пришел в себя и начал есть…

Это был очень интересный и много знающий человек, Иван Потылицын из Красноярска.

«С волками жить — по-волчьи выть, — рассказывал он, сидя со мной в бане. — Ежели не будешь идти с ними в ногу, то собьют и растопчут… Молодой, денег много, а куда их деть? Тебя научат: «Пей, и дьявол тебя доведет до конца». Потом я стал им не нужен, но без выпивки уже жить не мог».

Я дважды одевал его с ног до головы, и он дважды исчезал и являлся рваным и грязным, пропив все.

Когда он проходил мимо гастрономов и магазинов с вином, в глазах у него появлялся дикий фосфоресцирующий блеск.

В последний раз он пожал плечами и глухо проговорил: «Сделай доброе дело, сдай меня в больницу». Тогда эти наркологические больницы только организовывались, и там занимались не выполнением плана руками больных людей, а лечением. Что с ним стало потом, я не знаю.

…А этот бармен, он все время у вина. Но он расчетлив, он знает, что к чему. «Свой, не свой, на дороге не стой». Предложи я ему влезть, допустим, в сберкассу, он подумает, что я сошел с ума и сдаст меня своим приятелям из ОБХСС, которые трутся тут же, в ресторане. Сдаст не потому что он все же честный, а для того, чтобы и на этом подработать и прослыть полезным. Он опасен не только тем, что ворует, а самим своим существованием, своей «Волгой», дачей, пыжиком. Он вызывает зависть, ему стараются подражать, а это уже несчастье…

Вдруг всем стало интересно торговать. Один молодой и весьма высокомерный хлыщ объяснил мне все это значительно проще: «Вы нас не поймете никогда…»

Вот как? Может быть, я прибыл с Оранжевой звезды или с Тау-Кита? Может быть, вынырнул из времен Василия Темного или Лжедимитрия? Ничего подобного! Я тоже тутошний, и по месту, и по времени.

Ну да, они прагматичнее нас, это так. Однажды много лет спустя после всех этих событий я строил колодцы в песках Кара-Кума. Это были самые глубокие на планете колодцы — Эйфелевы башни, обращенные внутрь Земли. Был у меня бригадник, а у него — сын Чоли. И вот он приехал к нам на колодец, у него был праздник, он получил аттестат зрелости. Мы сделали большой плов, а потом, после чая, разлеглись на кошмах, и я спросил у него: