Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

— Это уже не может поправить никто.

…Копать в твердой, как железо, мерзлоте было тяжело и неудобно. Нависающий над головой барак не давал размахнуться. Кроме того, надо было быть тише мыши. Землю оттаскивали наволочками под стены барака, а потом, пробив мерзлоту, шли штольней на юго-запад.

К ноябрю мы были уже под зоной, а в декабре, в ночь под Новый год, вышли в глубокий овраг в двадцати пяти метрах от лагеря. Прежде чем пробить последний штрек в проклятом грунте, мы долго прислушивались до боли в ушах — не ждут ли нас у выхода из лаза? Но было тихо — в ту ночь упал особенно ядреный мороз, и даже свирепые овчарки, бегающие в предзоннике, и те спрятались в конурах. Мы встали и, стараясь не хрустеть, цепочкой, в затылок друг другу, побрели в лес. Конечно, по трассе было бы проще и ближе, но там посты, все пути-дороги были для нас закрыты. Плюс ко всему еще маскарадная одежда: ватные брюки нам выдали трехцветные — бело-желто-красные, с петухами и ромашками, бушлаты — черно-красно-зеленые в горошек, а на шапках и валенках — красные печати. Конечно, мы вывернули одежду на левую сторону, но все равно, нас бы сразу узнали по глазам.

Хотя мороз пошел за сорок, нам было очень жарко. Вы когда-нибудь видели, как бегут по глубокому снегу волки? Они как бы ныряют в него и выскакивают, как дельфины. Но мы-то не волки и не дельфины, хотя, возможно, что-то общее было. К вечеру второго дня мы уже еле вытаскивали ноги из глубокого лесного снега.

И вот тогда-то нас окликнули…

Это было так неожиданно, что мы остановились, как будто у нас кончился завод. Впереди, между деревьями, стоял обыкновенный старик в засаленном и заплатанном полушубке и с ружьем за плечами.

— Что скажешь, дед? — сдавленно прохрипел Паша.

— Я говорю, туда пойдете — тайга непроходимая, сюда — сплошь лагеря. Обдумать надобно…

Он был лесником, этот дед. Более двух суток мы прожили у него в доме. Мудрый старик ничего не спрашивал, хотя, конечно же, понимал, кто мы.

Глядя ему в глаза, мы чувствовали себя совершенно спокойно. У него было довольно большое хозяйство: добротный пятистенок с крытым двором и баней по-чистому. Однажды он как-то вскользь обронил:

— Когда нас сюда пригнали, здесь была глухая чаща. А мы все своими руками подняли, жили и растили детей.

По всей вероятности, он был выслан сюда в коллективизацию или в другие времена. Много ли требовалось тогда, чтобы сослать, посадить и даже расстрелять? Мне попадались самые различные люди, репрессированные по 58-й статье, так называемые «политики». За что же их брали? Один хвалил «студебеккер», другой накрыл крынку с молоком страницей из книги, а на листке оказались стихи Джамбула о Сталине, третий сказал, что вождь — политический, а не военный деятель. А он-то, «рябой», был корифеем и знал абсолютно все…

Старик дал нам с собой хлеба, ляжку свиного окорока, соли, спичек и самосада. Несколько передохнув в гостеприимном доме, мы тронулись в путь.

Мы шли по скрытому, крепчайшему насту, проваливаясь не более чем на штык лопаты. К концу дня я, заглядевшись, слетел в шурф и вывихнул себе ногу. Хорошо еще, что он был неглубок и, вцепившись в руку Павла, я вылез. Но дальше идти я не мог. Нога распухла, страшная боль вцепилась в тело.

Пашка развел костер и, когда мы попили горячего чая, взвалил меня на плечи и понес. В то время мой напарник был еще очень силен, но и во мне сохранилось не менее семидесяти килограммов весу.

К вечеру он вынес меня к какому-то озеру, где мы снова разожгли костер. После ужина он вправил мне вывих, как-то по-особому дернув за ногу. Я, вроде бы, ожил и, опираясь на дубину, смог передвигаться сам.

На ночь глядя, мы перебрались через озеро и вылезли на крутой берег. Стояла мертвая тишина; ледовая гладь, чисто подметенная ветром, отражала желтый лик луны. Внезапно из-за заваленного снегом куста встали трое с автоматами.

— Стоять!

Меня, с дубиной, первым сбили с ног. Прогремела автоматная очередь. Приподняв голову, я увидел на снегу, как к месту происшествия бегут со всех сторон солдаты.

Нас не вели, а волокли по снегу, привязав к верховой лошади. Я слышал, как один солдат сказал другому, идущему с ним рядом: «А чо их тащить? Кончить на месте — и все». Второй хмыкнул: «Оно бы можно, но нас слишком много. Если бы только двое… Тогда получили бы с тобой, Петро, дней десять отпуска до дому, не считая дороги туда и обратно».

Их так учили, этих парней. Люди для них — это мишени. Выбил десятку — получил отпуск до дому: к девкам, к салу, к самогону. Но здесь их было слишком много, кто-нибудь донес бы, что, мол, взяты были живыми. На доносах тоже зарабатывали отпуска…