Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

— Или вот, например, — караван-баши с опаской показал на горы, изрытые какими-то пещерами и трещинами, и на ухо прохрипел: — Здесь уллахан-Елань живет, огромная змея. Он, когда кушает, сразу двух окуз проглатывает, потом баран тоже.

Ну, представьте себе змею, которая съедает зараз двух быков и еще заедает баранами!

Кроме того, рассказчик добавил, что у змеи глаза в человеческую голову, есть еще рога. Ну, подумайте, на какой черт змее рога? Но, спустя много лет, я прочел, что эту самую уллахан-Елань ищет особая научная экспедиция. Правда, рога в этой заметке не упоминались. А вообще, змей здесь было очень много: кобра, гюрза и передвигающаяся боком эфа, наиболее опасная из этой троицы.

Со змеями у меня вообще связан один случай, который говорит об изменчивости восприятия и неустойчивости человеческой психики. Познакомился я со знаменитым в тех местах ловцом этих гадов и наблюдал, как он, пренебрегая всеми правилами, голыми руками хватал их, как будто это были дождевые черви. Его так и звали — Адам-елань, то есть человек-змея. Вообще, когда он, голый по пояс, в шортах и сапогах, тащил на плечах двух красавиц-кобр, что-то бормоча и напевая про себя, а красотки те, пряча и вытаскивая длинные языки, злобно шипели, можно было подумать, что ловец беседует со змеями на их языке.

Так же решился и я на ловлю змей. Но хватать голыми руками опасных тварей… Реакция змей в тысячи раз быстрей человеческой. Я взял с собой длинную рогульку, мешок, и мы пошли. Змею, несмотря на ее яркую и красивую окраску, увидеть очень трудно. Она как бы сливается с песком; и сам песок, который с первого взгляда кажется однородным, фактически пестрит множеством тонов и оттенков.

Но вот ловец засек добычу и ловко прижал ее рогулькой у самой головы.

— Бери ее за горло — и в мешок, — приказал он.

Нет, я не боялся укуса, но меня охватила страшная гадливость. Змея казалась мне частью внутренностей, словно бы выхваченных из человеческого живота. Преодолевая отвращение, под насмешливым взглядом змеелова, я все-таки взял змею руками, и в тот же миг предубеждение мое исчезло. Змея была холодная и мускулистая, походила на металлический прут, и, конечно же, никакой слизи на ней не было…

…В этот момент поезд дернуло, и видение пустыни исчезло. Но память, по аналогии, сразу же дальше развернула свой новый свиток…

Стоял жуткий даже для Колымы мороз. Лагерные репродукторы, вещавшие обычно назидательные инструкции типа: «Будем биться лоб в лоб», «План — это жизнь страны», на этот раз обиженно прохрипели «Актированный день».

День был скучный и серый, хоть подвывай сторожевым псам. Вернее, дня, как такового, не существовало — беспросветная полярная ночь, и в бараке тусклым, одуряющим светом горели запыленные лампочки. Меня попросили что-нибудь рассказать. И я начал…

Я смешал в кучу разбойников Шиллера с рассказами Конан-Дойля, добавил Вальтера Скотта и нечто приплел еще от себя, но все внимательно слушали. Здесь надо было рассказывать поцветастее, доступнее, со множеством важных подробностей. Ценилось умение красочно описывать достоинства женщин, силу мужчин, их умение любить и страдать, а также натуральное описание яств на столах.

Когда я прервал рассказ, чтобы прикурить услужливо свернутую цигарку, я увидел множество раскрытых глаз, устремленных мне в рот… А через час, когда закончил рассказывать, за мной пришли и потащили к куму, что на человеческом языке — к оперуполномоченному Цыбенко.

Он, как говорится, звезд с неба не хватал, на фронте не бывал, в единоборство с иностранными разведками не вступал, но был въедлив и злобен, как хорек.

Увидев меня, он раскрыл папку и заявил:

— Ну, усэ. Будэм дило на тэбэ заводыты.

Я пожал плечами:

— Новое, что ли?

— А як же! Новсюсенькое, по пятьдесят восьмой! За антисоветску пропаганду и агитацию. Ты что же это, хлопчику, людей от дила отвлекаешь?

— Сегодня же актированный день, — попробовал было я втиснуть хоть слово в свою защиту.

— А приказ басни балакать був? Вы, люди казенные, без приказа вам и дышать не положено. Кажу — замри, и замрешь…

Он некоторое время ел меня глазами, а потом вкрадчиво спросил:

— Ну, и о чем же ты там балакав?

Я назвал шиллеровских «Разбойников».

— Иностранный автор, хвашист, и еще разбой? Так и запишимо: иностранная инструкция по проведению актов террора… и разбоя.

Ну, ничего особенного. Здесь один сидел за то, что у него нашли переписанный от руки «Коммунистиче ский манифест» на английском языке. Потом, конечно, со временем разобрались, что силуэт автора — первый в знаменитой четверке. Но пока делали перевод, пока убеждались, что «Интелледженс сервис» и ЦРУ не внесли в манифест вредной отсебятины, агитатор умер от фурункулеза.