— До скорого. Давай поужинаем вечером здесь, в гостинице.
— Тебе что-нибудь купить?
— Нет, у меня уже все есть.
Затем он отрекомендовался молодой светловолосой репортерше и спросил, сколько времени займет интервью. «Не больше пяти минут», — ответила она. В ее голубых глазах сияло то самое знакомое восхищение, которое до сих пор всякий раз его смущало. Она смотрела на него каким-то странным двойственным взглядом: так можно смотреть на человека и в то же время на экспонат, предмет искусства. Как относиться к этому восхищению, одновременно создающему барьер? Всю жизнь он занимался лишь тем, к чему у него лежала душа — иначе он бы умер от скуки, — и, несмотря на это, все больше и больше превращался в экспонат. В чем, собственно, заключалась его заслуга? Разумеется, большинство людей не знает, как писать хорошие книжки, но подобное бессилие столь же мало понятно ему, как им — его талант. Писать хорошие книжки было для него чем-то естественным. Чтобы понять непонимание окружающих, он должен был представить себе знаменитого композитора или художника и задать себе вопрос: и как это им, в самом деле, удается создать симфонию или картину? Но и Баху с Рембрандтом в свою очередь непонятно было бы его непонимание. Чего проще — надо просто взять и сделать. То, что в будущем это приведет к открытию грандиозных храмов музыки и оперных театров, породит такие вторичные величины, как дирижеры и музыканты, способствует открытию музеев, театров, библиотек, памятников, написанию ученых монографий, введению новых названий улиц и вызовет такой взгляд, как в глазах у Сабины, было все-таки каким-то необъяснимым чудом.
В боковой комнате, стены которой снизу доверху занимали фотографии с автографами некогда знаменитых гостей, ни одного из которых, по всей вероятности, уже не осталось в живых, все было готово к съемке. Он обменялся рукопожатиями с оператором, режиссером и осветителем, каждый при этом сделал легкий поклон — чего никому не пришло бы в голову в Голландии. Усевшись в красное плюшевое кресло, он закинул ногу на ногу, прямо на него были наведены юпитеры и объектив, над головой нависло удилище с микрофоном, похожим на пушистый кокон гигантского насекомого, возле камеры на жестком стуле сидела Сабина.
— Раз-два-три-четыре, — произнесла она.
Звукооператор стал, глядя на него, крутить колесико.
Гертер продекламировал:
Лишь символ — все бренное,
Что в мире сменяется,
Стремленье смиренное
Лишь здесь исполняется;
Чему нет названия, что вне описания, —
Как сущность конечная, лишь здесь происходит…
Сабина, оторвавшись от своего блокнота, с улыбкой закончила:
…и женственность вечная сюда нас возводит. [1] Цитата из «Фауста» приведена в переводе Н. Холодковского.
Звукорежиссер, которому, похоже, было невдомек, что только что был процитирован финал «Фауста», просто отрегулировал громкость и удовлетворенно кивнул:
— Порядок.
— Порядок.
Гертеру уже сотни раз приходилось находиться перед камерой, наверно, с тех самых пор, как существует телевидение, и всякий раз, когда это происходило вновь, он испытывал легкое волнение. Дело тут было не в сценическом страхе — он знал, что с этим он легко справится, а с моментом отчуждения: он смотрел в голубые глаза Сабины; рядом с ними маячил всевидящий третий глаз, бледный, как глаз мертвой рыбы, благодаря которому за предстоящим разговором сегодня вечером будут следить сотни тысяч глаз, в данную минуту глядящие на что-то другое.
— Добро пожаловать в Вену, Рудольф Гертер из Амстердама. Завтра вечером в помещении Национальной библиотеки вы будете читать отрывки из своего эпохального романа «Открытие любви», книги, которая нашла бесчисленных восторженных почитателей и у нас в Австрии. Это современное прочтение средневековой легенды о Тристане и Изольде, трогательный роман без малого на тысячу страниц, но многим даже этого показалось мало. Не могли бы вы дать нашим зрителям некоторое представление о вашей книге?
— Нет, не мог бы, и сейчас объясню почему.
Вопрос был, разумеется, самый что ни на есть традиционный, его задавали ему уже десятки раз, и он в точности знал, что скажет в ответ. Что сюжет сам по себе большого значения не имеет. Что, к примеру, кто-то задумал написать пьесу о молодом человеке, отец которого был убит его дядей, женившемся затем на его матери, после чего он принял решение отомстить за своего отца, но из этого ничего не вышло. Из такого сюжета мог получиться кошмар, который никто не пожелал бы смотреть, но автора звали Шекспир, и результатом стал «Гамлет». Что главный вопрос в искусстве всегда — «как?», а не «что?». Что форма в искусстве является самим содержанием. Что его книга действительно представляет собой вариацию на тему «Тристана и Изольды», но с тем же успехом подобный замысел мог бы вылиться в сладенький рыцарский роман.
Читать дальше