Шон О'Фаолейн - Избранное

— Нет. Звучит не очень-то заманчиво.

— Еще бы! А для меня изумительно. Так изумительно! Я как сейчас помню это первое сентябрьское воскресенье. Мягкий солнечный день после дождливой ночи. Воздух сладкий, как колодезная вода. Деревья клонятся под тяжестью опадающей листвы. Все звуки приглушены. Облачный навес медленно смещается с запада на восток. Распахнутое пространство. Я же истомилась в городском заточении! Ты посмотри на любую мою картину — увидишь, сколько там пространства. Сырые низины. Холодные зимы. Есть одно стихотворение о руинах Клонмакнойса, они от Банахера всего за десять миль птичьего полета вниз по реке. «Прекрасный град святого Киерана, край мирных вод и влажных красных роз». Каждую зиму красноносая Юна Т. декламировала: «Край мирный — вот и влажный красный нос». Река медлительно петляет, образуя несчетные островки. Зимние паводки. Летние старицы. На Большом канале — шлюзы, подымающие или опускающие уровень воды на фут-другой, — миль за пятнадцать друг от друга. Дороги прямые, как выстрелы. Из окна спальни мне были видны два холмика на востоке и два пригорка на юго-западе. По-местному — горы. Но я всегда смотрела поверх них. В пространство.

Тетушки предоставили меня самой себе. То есть они, конечно, были донельзя рады слышать о любых, о самых пустячных моих происшествиях, но гордость не позволяла им ни о чем спрашивать. А впивали они каждое мое слово. Их жизнь была во мне. Волнительно? Да нет! Скорее утолительно. И вот до сих пор, если я расстроена или не спится, я переношусь туда, в речной покой, в тишь, нарушаемую только шуршанием лодки по мелководью или шелестом понурых камышей, камышей всегда бурых, обещающих три фута надежной воды, а потом уже ил. Я лежу в лодке и не вижу берега, но вдыхаю запах невидимых луговин. За ресницами плывут и плывут усыпительные облака.

Я могла бы, кажется, сказать и говорю иногда, что эти годы близ Банахера — самые счастливые в моей жизни. Это неправда. Иначе бы все мои годы с тех пор никуда не годились. Нет, бывали у меня радости глубже, ярче, увлекательней, но Банахер был моей первой непрерывной радостью, и если нынче кому-то понадобится, чтоб я забыла это невозвратное прошлое, то с ним погибнет часть моего сознания и половина моего сердца. А ты спрашиваешь, что я там делала!

— Ты Ане-то хоть что-нибудь об этом рассказывала? Она догадывалась?

— Догадывалась? Знала! Она приезжала. И была в ужасе. Так и сказала. Но, увидев дикий испуг у меня в глазах, она все поняла. Ана, как ты прекрасно знаешь, была женщина пылкая, темпераментная. И очень умная женщина. Вообще замечательная. Если мне это нужно, пусть так и будет. Ну хорошо, лошадь мне не нужна, не хочу — не надо, а если парусную лодку… И лодка тут же появилась. Она повидала Юну Т., Флорри и Фанни, повидала Молли С. С. и сказала мне: «Ах, бедняжки! Вот она, Ирландия. Хоть бы одной ногой на земле! Никакого будущего. Все пойдут в монахини». На четверть она оказалась права. Каникулы мы с нею провели вместе. В войну не попутешествуешь, да и рано было мне путешествовать, зато уж после войны куда она меня только не повезла. В Рим, во Флоренцию, в Мюнхен, в Неаполь, Афины, Париж. В Байройт, на возобновленный Вагнеровский фестиваль. В Лондон — театры, галереи, опера, кино и все на свете. Когда я училась в Тринити-колледже, у меня была своя квартирка. А потом она отправила меня в Париж заниматься живописью. Я ей очень за многое благодарна. И по гроб жизни — за то, что она оставила меня в Угодье ффренчей, оставила в моей жизни ту улицу в Банахере, отлогий подъем к дому приходского священника; и оставила меня с моим речным богом. В Банахере я обогатилась.

(Да, обогатилась: сокровищами памяти, мне навеки недоступной.)

— И обратно не возвращалась?

— Когда тетя Монни умерла, тринадцать лет назад, я была в Париже. Я прилетела на похороны, а лучше бы не прилетала. Все, кого я знала, повыходили замуж далеко на сторону или ушли в монастырь. Тетя Мара не вставала с постели. Дом еле-еле сохранял «былое благоприличие». Гэсси искалечен артритом. В России до революции были такие усадьбы, я читала. Затерянные в дальней, необъятной русской степи. Или на американском захолустном Юге. Да это, наверно, везде бывает. Себя изводят, лишь бы продержаться. Снашиваются, как старая шляпа. Для меня это был роковой год, потому что здесь, в Ирландии, мы встретились с Лесли. И в наш медовый месяц умерла тетя Мара. Реджи унаследовал усадьбу, но что тут было делать: ну, поселил в ней сторожа и починил крышу. Дом по крайней мере уцелел.