Евгений Водолазкин - Похищение Европы

Наше зигзагообразное движение постепенно приближало нас к цели. Плакат, сообщавший о сути ждавшего нас развлечения, был уже виден во всех подробностях. Аттракцион по-жюль-верновски назывался «Из пушки на луну». Над закрытым павильоном и в самом деле возвышалось нечто вроде гигантского жерла, направленного к небу под острым углом. Время от времени оттуда раздавался визг страха и удовольствия.

— И как же вы убедили всех в необходимости вооружаться? — спросил я, едва не наступая Анри на носки ботинок.

— А мы еще не убедили. Но продолжаем это делать каждый день. Каждый день мы сообщаем, что есть еще в мире плохие парни вроде Хусейна или Милошевича, и доказываем, что военная опасность для Запада существует.

— Как же можно доказать то, чего нет? Никто из плохих парней и в дурном сне не решится нападать на Запад.

— То-то и оно. Без настоящей войны все эти разговоры быстро обесценятся, а никто, как видите, и не думает нападать. Остается одно — напасть самим. Так что, как тут ни крути, война неизбежна. Остается только выбрать, с кем воевать.

Устав пятиться, Анри перешел на традиционный шаг и теперь смотрел на нас через плечо.

— Сводя к сухому остатку: требуется война и ее обоснование. После долгих раздумий дело решают, если можно так выразиться, в пользу Югославии.

Мы стояли у самого входа на аттракцион. Когда по рельсам бесшумно выкатилась платформа с креслами, служитель (он был одет по последней межпланетной моде) пригласил нас к полету. Мы сели в кресла, и он внимательно пристегнул каждого из нас. От тщательности этой подготовки я почувствовал неладное в животе. Говорит, в космосе туалет — одна из трудноразрешимых проблем, и потому космонавтам перед взлетом очищают желудок. Словно предчувствуя полет, я сделал это накануне и теперь надеялся, что съеденный мной завтрак еще не успел добраться до критической зоны. Из опасной сосредоточенности на желудке меня вывел голос Анри.

— А теперь смотрите, с какими картами мы начинали эту игру. В нашем распоряжении — вялотекущая гражданская война, где нет правых, а есть только виноватые. Отсюда задача: доказать, что есть правые, которых нужно защищать. Далее. Вне всяких сомнений, конфликт можно было урегулировать без жертв, путем переговоров. Нам, стало быть, следовало доказать, что этот путь невозможен. И наконец, последнее — может быть, главное. За послевоенные десятилетия общественное мнение привыкло осуждать войну. Войну как таковую, как средство решения проблем. Из чудачества пацифизм превратился в один из общественных идеалов. И вот в этой-то обстановке нам предстояло начать пропаганду войны. С точки зрения послевоенного сознания — тягчайшая ересь, что-то абсолютно неприемлемое и безнравственное. Но нам было заказано именно это. — Анри хлопнул ладонью по пластиковой ручке своего кресла. — Поехали!

С гагаринским возгласом мы плавно тронулись с места, как будто таинственная власть Анри распространялась и на данный аттракцион. Подъехав к нижнему отверстию жерла, наша платформа остановилась. Я даже не успел испугаться. С жутким хлопком мы взлетели к самому верху. Но это было только началом. В следующее мгновение мы нырнули в бездну, мрак которой только подчеркивался далекими мерцающими звездами. Время остановилось, двигалось лишь пространство. Наши тела бросало из стороны в сторону. Несколько раз, описывая круг, мы оказывались вниз головой, и я почувствовал страх. Самих по себе проделываемых платформой зигзагов я не боялся; меня ужаснула неожиданная мысль, что страховка — моя, а может быть, и Настина — недостаточно надежна, что, если в ходе бешеного движения Настя начнет выпадать из кресла (я представил медленное сползающее движение на вираже), я не смогу поделать ровным счетом ничего. Я попытался схватить ручки кресла, но они оказались для этого слишком широки. Широки, вероятно, ровно настолько, насколько это необходимо, чтобы вызвать ужас от их бесполезности. Мои пальцы наткнулись на руку Насти и с силой ее сжали. Я уперся ногами в пол и, проделывая все остальные взлеты и падения с Настиной рукой в моей руке, думал о том, что единственной предоставленной мне сейчас возможностью является возможность погибнуть вдвоем.

Против ожидания, все окончилось благополучно. Выехав на свет, мы увидели другую платформу с готовой к полету публикой. Она махала нам, не догадываясь об испытаниях, которые ее ожидали минуту спустя. Наш экипаж отвечал с величавой сдержанностью. Мы были теми, кто выполнил свой долг до конца и теперь был вправе рассчитывать на отдых. Некоторые не спешили отстегивать страховку. Откинувшись на спинку кресла, они ждали заключительного космического обслуживания. Кажется, именно так принято себя вести после приземления.