Евгений Водолазкин - Похищение Европы

— Хорошо, я пытаюсь представить себя этим зрителем. — Настя взяла колени в замок и задумчиво посмотрела на Анри. — Следующий шаг, который подсказывает ваша логика, — это признать албанцев евреями. Вы не видите в этом натяжки?

Анри улыбнулся.

— Албанцев мы решили переименовать в косоваров. Это слово свободно от отрицательных коннотаций. Некий народ из пробирки, не замешанный в ужасах гражданской войны. Новый этноним мы сделали символом страдания и жертвы. Что касается евреев, то эта ассоциация напрашивается, хотя я на ней и не настаиваю. Пропагандистски такое сравнение сильно, но им очень недовольны евреи. Кроме того — чего греха таить — оно действительно хромает.

— А раз оно хромает, зачем же им пользоваться? Зачем ворошить прах этой войны? Для хромого сравнения подойдет и Джон Сильвер. Простите за каламбур.

— Лучше я вас прощу за то, что вы не хотите меня понять. Я ведь не о том говорю, верно или нет мое сравнение. Эти категории здесь вообще не имеют значения. Мне важно, чтобы сравнение было действенным. Это все, что от него требуется. Я предлагаю вам полюбоваться режиссурой, распределением ролей и так далее. Как вы понимаете, в отличие от режиссера, я не могу кого-либо просто на роль назначить. Мне нужно заставить то или иное лицо эту роль сыграть — по крайней мере, в воображении зрителя. А для этого необходимо создать каждому соответствующий его роли фон. Это основа работы — как грунтовка холста, как избранная тональность. Производится своего рода кодирование зрителя, выработка его восприятия. И потому не столько герой играет свою роль, сколько зритель видит его в этой роли. Если предварительная работа проделана качественно, дальше можно не беспокоиться. Дальше зритель все сделает сам, понимаете?

— Более или менее, — кивнула Настя.

— Ну, например. Об Икс, человеке небесталанном и даже артистичном, сообщается, что он имеет обыкновение громко портить воздух. После этого появляется Икс и начинает демонстрировать — естественно — совершенно другие качества. Чем более умно он говорит, чем артистичнее он себя ведет, тем в большем противоречии это оказывается с поступившей информацией. Он не понимает, почему все так странно улыбаются, и не может оправдаться. Но даже если бы он знал причину, от его оправданий все выглядело бы только глупее. Есть ситуации, в которых невозможно оправдаться.

Анри вытащил руку из воды и смочил ею лицо. Это мокрое мерцание в темноте придало ему вид утопленника.

— Или: сообщите аудитории перед выступлением, допустим, проповедника, что он бьет своих детей. Каждое его прекрасное слово падет на него камнем, каждый пламенный жест будет усугублять его вину. Теперь вы понимаете, как легко золото можно превращать в черепки. Есть средства покрепче волшебной палочки.

Когда мы выходили из лодки, Анри подал Насте руку. В изяществе, с которым Настя положила тонкие пальчики на ладонь Анри, мне увиделась едва ощутимая перемена ее отношения к фламандцу. Это было почти кокетство, которого Анри, увлеченный своим рассказом, по-моему, даже не заметил. То есть заметил, конечно (теперь-то я знаю, что он все замечал), но не подал виду. На ходу он подобрал валявшуюся велосипедную спицу и, касаясь ею ограды аттракциона, извлекал из нее тонкий металлический звук.

— Разумеется, то, о чем я говорю, это только модель. Принцип работы, не более. Существуют гораздо более рафинированные средства. Когда фоном для интервью выбирают, скажем, проржавевшую ограду, — движением экскурсовода он указал спицей на несколько ржавых секций, — этим хотят что-то сказать. Когда в передаче о политическом деятеле показывают небо в тучах или облетевшее дерево, этим хотят что-то сказать. Когда я рассказываю о средствах массовой информации здесь и сейчас, я говорю вам: пресса — это что-то вроде Диснейленда. Несмотря на правдоподобность ее фантомов, она имеет очень мало общего с действительностью.

Неожиданным образом встречи с Анри стали ежедневными. Нельзя сказать, чтобы это радикально изменило нашу парижскую программу. Как раз наоборот: осторожно осведомляясь о наших планах, Анри не только осуществлял их, но делал это с блеском, который нам с нашими скромными возможностями не был бы доступен. Даже то, что в обычных условиях могло стать лишь досадной тратой времени, с его легкой руки превращалось в одно из наших многочисленных удовольствий. Я имею в виду и перемещения по Парижу на машине Анри, и возможность не давиться «быстрой едой», и массу других вещей, к которым привыкаешь до неприличия легко.