Евгений Водолазкин - Похищение Европы

Чтобы не заставлять себя ждать, мы начали быстро собираться. Я вспомнил, что нам нужно еще поменять марки на франки, и машинально открыл доставленный Анри бумажник. Его содержимое претерпело радикальные изменения. Обычно я выражаю чувства без немых сцен и безмолвных жестов, но тогда я молча принес Насте вывернутый бумажник. Все наши марки были на месте и лежали аккуратно сложенными в одном из отделений бумажника (я так не складываю, крупные купюры у меня всегда отделены от мелких). В другом отделении лежала такая же аккуратная пачка франков, которых мы насчитали десять тысяч.

У подъезда нас ждала та же машина, что и вчера, но шофер был уже другим. Полуприсев на капот, Анри курил трубку.

— Дама приглашается вперед, — сказал он, галантно открывая переднюю дверь.

Настя молча кивнула и села. Затем Анри открыл заднюю дверь и, пропустив меня, уселся рядом. Когда мы поехали, я сказал не поднимая глаз:

— Мы хотели бы вернуть вам франки.

— Франки? Почему именно мне? Я что — Французский банк?

— Только что мы обнаружили в бумажнике десять тысяч франков. Я не знаю, кто их туда положил, но думаю, что вы.

— Мне кажется, у вас довольно нетипичная проблема, но только я здесь ни при чем. Может быть, это у ресторана такой обычай? В качестве рекламы, знаете ли… — Анри надул щеки. — До каких только ухищрений не доходят эти люди.

Мы ехали с большой скоростью. На виражах нога Анри безвольно касалась моей ноги, что заставляло меня сжиматься и усиленно смотреть в окно.

— Вот вы презираете мою профессию… — без всякой связи сказал Анри.

Настя пожала плечами.

— …нет-нет, я это знаю и не осуждаю вас ни в малейшей степени. Вы следуете определенному традиционалистскому взгляду на вещи, это вполне естественно. Вы воспитаны постхристианским обществом, где, хотя уже мало кто верит, придерживаются, тем не менее, определенных ценностей, основанных на христианстве. Попробуйте от них отвлечься. В рамках постмодернизма, например. Он смешивает не просто стили — он смешивает идеологии, потому что в конечном счете стиль-это идеология. А идеология-это, в свою очередь, то, что принято связывать с такими старомодными понятиями, как правда/неправда. Так вот, в условиях этого всеобщего смешения какое может иметь значение, где правда, а где ложь? То, что было ложью в одной системе (например, в реальной действительности), становится правдой в другой (ну, скажем, в сфере того общественного сознания, над которым я работаю). Все эти ваши терзания насчет правды — они излишни. Я повторяю: правд много. Взять ту же Библию. Ответьте-ка мне: почему Иосиф систематически стучал отцу на своих братьев? Это как — красиво? Его поведение можно считать единственно верным?

— Я думаю, что он делал это как раз из любви к истине, — сказала Настя. — К абсолютной истине.

— Скажите пожалуйста! — изумился Анри. — А то, что у братьев были все основания послать его к чертовой бабушке, а не только в Египет, — это не истина? — Он положил Насте руку на плечо и засмеялся. — Только не надо защищать от меня Иосифа, я его вовсе не осуждаю.

— А он, — пожимая плечами, Настя избавилась от руки Анри, — в этом и не нуждается.

Машина остановилась у самых ворот Диснейленда. Когда мы подошли к кассе, Анри не позволил нам платить за билеты (довольно дорогие), сказав, что это — его приглашение и что он здесь в некотором смысле хозяин.

— Вы работаете и на Диснейленд? — спросил я простодушно.

— Да, можно выразиться и так. Результаты моей деятельности не ограничиваются политикой. Работая на моих хозяев, я работаю и на Диснейленд, и на Голливуд, и на многие прочие заведения, которые представляют американскую культуру здесь, в Европе. — Анри щелкнул пальцами и засмеялся. — Выражение «американская культура» звучит чуть экзотически, верно? В этом словосочетании все еще чувствуется шов. Ну да и культура их во многом — та же политика.

Мы шли среди толпы по дороге, ведущей куда-то вглубь сказочного городка. Анри оказался между нами.

— Их фильмы в каждом доме мира — от парижского дворца до африканской хижины. Каждый вечер! Каждый вечер какой-нибудь благонамеренный олигофрен отстаивает демократические ценности, утверждает свободу, наказывает виноватых — и сопротивляться этому бесполезно!

— Вы их не очень-то жалуете, — заметил я.

— Кого — справедливых толстяков? Да я их терпеть не могу.

Анри нагнулся, чтобы завязать шнурок. Его длинные пальцы никак не могли справиться со шнурком, и вокруг нас создалась небольшая пробка. Глядя на то, как несколько раз он пропускал петлю не там, где следует, я подумал, что он волнуется. Наконец, он распрямился, и мы двинулись дальше. Под нашими ногами зашуршал какой-то особый светлый гравий.