Ричард Олдингтон - Дочь полковника

— О?..

— Мы живем в странные времена, — задумчиво добавил мистер Перфлит. — А впрочем, любое время, наверное, кажется странным тем, кто живет в нем. Возьмите историю с Лиззи. Ведь, в сущности, это квинтэссенция всего полового вопроса.

— О?

Мистер Перфлит придвинулся чуть теснее и продолжал доверительным тоном:

— В дни войны многие свихнулись, но даже еще грандиознее число тех, кто решил больше ни на какую удочку не попадаться и должен все для себя определять сам. Далее имеются молодые шаловливые идиоты, которые, видимо, вознамерились дразнить пуритан и пустились во все тяжкие… или хотя бы делают такой вид.

Джорджи слушала его голос, не различая слов, не улавливая их смысла. Она была точно кошечка, против воли завороженная хриплой любовной песнью пожилого кота. Сказать правду, мистер Перфлит быстрее достиг бы своей цели — будь у него такая цель — с помощью молчания, а не слов. Но он говорил, ибо, в сущности, ничего другого делать не умел, он говорил, ибо принадлежал к людям, для которых слова — единственная реальность, и еще он говорил, чтобы внушить себе, будто у него есть-таки цель. Он не влюбился в Джорджи, она его даже не привлекала — женщины вообще привлекали его весьма условно и поверхностно. По мере сил он пытался обольщать их, но без малейшей страсти или пыла, только чтобы удовлетворить свое тщеславие и потребность властвовать над кем-то, а может быть, и бархатную жестокость. Джорджи в его объятиях удерживало лишь физическое соприкосновение с ним, но оно совсем ее парализовало непонятно сладкой истомой. В то же время ей было крайне не по себе — и не столько от смущения, сколько от инстинктивного недоверия к Перфлиту. При всей его вылощенности этот пустозвон действовал на нее скорее отталкивающе, извергаемые им идеи шокировали ее и оскорбляли. Наивная до невежества, она была неспособна понять даже себя, а уж тем более мужчину подобного типа, но здоровое начало в ней еще не совсем угасло, и он внушал ей чувство, похожее на отвращение. И все же в сумраке старого сарая, куда вливались душистые волны теплого весеннего воздуха, у нее не нашлось силы воспротивиться обвивавшей ее руке Перфлита, сладкому пожатию его пальцев. Ум ее был ввергнут в смятение, действовали лишь физические ощущения. Ангел-хранитель поспешно ретировался в более пристойное место, в последний раз с ужасом и возмущением призвав верную дщерь Армии и Церкви не допускать, чтобы ее ласкал мужчина, чьи намерения были — если они вообще у него были — самыми нечестными. Голос Перфлита звучал, звучал, звучал, и к собственному изумлению Джорджи поймала себя на желании грубо его оборвать: «Замолчите же и поцелуйте меня!» Однако она промолчала и продолжала ждать в дурманящей истоме.

— С другой стороны, — продолжал Перфлит с довольно комичной медовостью в голосе, — есть очень много людей и вроде вас, которые были вскормлены на иной, менее рациональной морали и, к сожалению, все еще за нее цепляются. — Он притянул ее поближе, почти опрокидывая на себя, и она с тревожным предвкушением наперекор стыду неловко положила голову ему на плечо. Перфлит искренне удивился такой пылкой покорности, и, облекись мелькнувшая у него мысль в слова, он сказал бы: «Ах черт! Девица меня возжелала!» Такое признание его неотразимости ему польстило. Или же… Он чуть не вздрогнул от внезапного подозрения, — уж не дразнит ли она его? И осторожненько сдвинул ладонь на ее левую грудь. Ого! Сердце так и колотится! Ну просто жужжит как динамо-машина. Мужское тщеславие, самое жалкое проявление самолюбия, требовало, чтобы он развил успех. У него даже возникло что-то похожее на желание.

Джорджи наклонила голову. Перфлит перевел дух, принял бесшабашное решение и поцеловал ее в шею чуть ниже уха. Он не без гордости уловил ее экстатическое содрогание. Однако насладиться даже самым простым ощущением он мог только через слова, а потому пробормотал невнятно:

— Бледный алебастр — нет ничего прелестней.

Джорджи уловила, что он назвал ее прелестной, но продолжала благоразумно отворачивать голову. Перфлит мягким движением повернул ее лицо к себе и поцеловал полураскрытые губы. Поцелуй был принят послушно и безответно — Джорджи только вздрогнула и испустила судорожный вздох. Перфлит даже позавидовал ее неопытности. Поцелуй явно прожег ее насквозь, а вот более просвещенные особы женского пола, которых ему доводилось обхаживать, принимали такую увертюру как нечто само собой разумеющееся и нередко сердились, что он не торопится перейти к финалу. Сам он пока особого пыла не испытывал. Ну-с, а дальше что? Он вновь припал к ее губам с поцелуем, на этот раз затяжным, чтобы дать себе время поразмыслить. И уловил ответный поцелуй — очень робкий, но несомненный. Отлично.