Ричард Олдингтон - Дочь полковника

«Добродетель, — мысленно объявил Перфлит, — сама себе награда. Но как вознаграждается добродетель в подобном случае? Я нахожусь в том же затруднении, что и Панург, ибо ни разу в жизни мне не довелось познать честной женщины. То есть с дозволения ее мужа. Один ложный шаг — и хрупкая чаша стратегии разлетится вдребезги. Какая прелестная смесь метафор!»

В этом недоумении он прибегнул к древнему гамбиту, которым пользовался уже столько раз, что ему даже стало неловко. Нежно пощекотав щеку Джорджи кончиками пальцев, он прожурчал с точно отмеренной дозой страстной хрипловатости:

— Какой обворожительный эпидермис! Я мог бы часами длить такое прикосновение… — Краткая многозначительная пауза. — Повсюду. Как будто собирая букет с розой в середине.

«Боже! — подумал он. — Какие только глупости не приходится говорить! Но они, видимо, их ожидают. Влияние бульварного чтива на искусство обольщения!»

Джорджи молчала. В ее душе мистическое триединство — дочь полковника, церковная овечка и девочка-скаут — вопияло в один голос: «Это неприлично! Немедленно прекрати! Оттолкни его! Ты допустила, чтобы он тебя поцеловал. Сейчас же встань и отчитай его…» Но тут Перфлит опять ее поцеловал, и по всем ее членам разлилась сладостная нега. Руки и ноги отказывались подчиниться. «Да сиди ты тихо! — требовали они. — Пусть это не кончается. Не мешай ему! Мы ждали этого так долго, так долго!»

«Черт побери! — размышлял Перфлит между поцелуями. — Да она же голубая девственница! Rara avis [13] Редкая птица (лат.). . Будь я пресловутым кузеном, так вырезал бы большой крест на прикладе моих обольщений. И для нее настал jour de gloire [14] День славы (фр.). Цитата из „Марсельезы“, национального французского гимна. . Лучше особенно далеко не заходить — к чему ненужные осложнения? Период предварительных исследований a tatons [15] На ощупь (фр.). , так сказать. О ее Америка! Ее Новый Свет!»

Мистер Перфлит вел исследования с большой осторожностью. Как ни странно, Джорджи не только не сделала попытки его оттолкнуть, но даже способствовала ему легкой расслабленностью. Веки ее были сомкнуты.

«Мы всегда щадим их стыдливость куда усерднее, чем они защищают ее от оскорблений. Вот почему негодяи — самые удачливые донжуаны. Я и сам чуточку негодяй».

Всюду под его пальцами ее плоть поеживалась и трепетала от страха и блаженства.

«Ее волнуемая полнота! — подумал он с оттенком сатиричности. — О черт! Я все-таки подлец. Но золотой век миновал, и в этих вещах мы утратили пасторальную простоту».

Мистер Перфлит гордился своим умением ласкать. Шли минуты. Джорджи утратила всякое понятие о времени. Она возносилась все выше и выше в прозрачном воздухе ощущений к какой-то невообразимой вершине. Внезапно она вся конвульсивно напряглась, и у нее вырвался долгий вздох — аааах! Перфлит даже испугался. Он замер, вглядываясь в ее белое лицо, почти неразличимое в полутьме. Ему было жарко. Волосы у него прискорбно спутались, обе руки ныли, а одна нога совсем онемела. Все это он с большой досадой осознал как-то вдруг и только теперь.

«Растрачивание физической энергии без всякой пользы для себя! — подумал он. — Право, я филантроп, а вернее, филожен. Но будет ли она благодарна? Следовало бы! В конце-то концов я же ее не облиззил. Она вкусила своего пирога и сохранила его целым».

Эти философские размышления прервал резкий толчок. Джорджи с силой отбросила его руки и вскочила. Она замерла в дальнем углу каморки спиной к нему и прижала ладони к лицу. Перфлит внезапно обнаружил, что старый сарай пропах плесенью. Прихрамывая — затекшая нога ему почти не повиновалась, — он подошел к Джорджи и, нежно положив ей руку на плечо, спросил с отеческой заботливостью:

— Что с вами, моя дорогая? Вам нехорошо?

Джорджи отняла ладони от лица.

— Ах, как я могла? Зачем вы?.. Почему я вам позволила?..

«Вот она — добродетель! — негодующе воскликнул про себя Перфлит. — Ты чуть ли не прямо требуешь пирога. Твой покорнейший слуга сотворяет чудо — ты и вкушаешь пирог и сохраняешь его, а затем вместо благодарности поносишь чудотворца. Не выйдет, милая моя! Я тебе этого не спущу».

Он оскорбленно снял руку с ее плеча и произнес строго:

— Вы ведь не протестовали. Я несколько раз предоставлял вам возможность остановиться, но вы ею так и не воспользовались. И как будто получали удовольствие. Я бы даже сказал, что вы сами напросились!

— Ах! — вскричала Джорджи с тем неистовым негодованием, которым мы встречаем разоблачение истинной подоплеки наших побуждений. — Ах, какая же вы скотина!