Ричард Олдингтон - Дочь полковника

Мистер Перфлит наслаждался своей ролью великого посредника в драматической истории Тома, Лиззи и их покровительницы Джорджи. Ведя эту похвальную интригу, он с наслаждением смаковал свою роль бога, являющегося в заключение греческой драмы, чтобы навести полный порядок. Решительно все было ему на руку. Устроив Стратта на фабрику в Криктоне, он экономил безрассудно обещанные тридцать шиллингов в неделю. Макиавеллиевскими уловками он наносил поражение фракции Исткортов и Стимсов и в то же время приятно щекотал свои нервы, флиртуя с Джорджи. Флирт этот до самого последнего времени был почти бессознательным. Пожалуй, мистер Перфлит испытывал некоторое влечение к мужчинам, но он был слишком труслив, чтобы дать волю подобным наклонностям, а потому оставался холостяком и флиртовал со множеством женщин, которые обычно видели в нем что-то вроде милой комнатной собачки и принимали знаки его внимания только за неимением лучшего. Такое положение вполне устраивало мистера Перфлита. С женщинами он ощущал себя в полной безопасности — и получал от них все, что ему требовалось. Свои дилетантские упражнения мистер Перфлит окружал непроницаемым мраком скрытности и в душе считал себя бескорыстным благодетелем особ женского пола — возможно, что и вполне справедливо.

Истомив свой худосочный мозг начальными строфами прерафаэлитского Гомера, Джорджи оставила свою первую и единственную попытку воспарить в эллинизм. Она постучалась, но ей не открыли. Однако мистер Перфлит настолько ее взбудоражил, что она не сразу оставила надежду сподобиться интеллектуальной жизни. И зашла в комнату отца посоветоваться с ним, потому что он все-таки предавал ее реже, чем все остальные. Спальня эта являла дикий хаос охотничьих и рыболовных принадлежностей, а также самых неожиданных сувениров, в которых не всегда был способен разобраться даже сам полковник. Если неудобно крупный и слегка траченный молью бородавочник, несомненно, знаменовал удачную охоту в Африке, то о каком событии должны были напоминать два веера с несколько европеизированными гейшами, прыщеватый метеорит и сломанная слоновой кости чесалка для спины? Да, полковник встал бы в тупик, если бы от него потребовали ответа, как они к нему попали и почему он их хранит. Полки и большой стол были завалены бумагами вперемешку с коробками из-под воротничков, акульими зубами, блеснами, пулями дум-дум, счетами и вызовами в суд графства. Многие листы были покрыты аккуратно выписанными столбцами фамилий и цифр. Как-то раз Фреду Смизерсу довелось участвовать в крикетном матче армейской и флотской команд, и он все еще продолжал играть в эту благородную и интеллектуальную игру, но уже на бумаге. Он вел собственную статистику отбитых и пойманных мячей во встречах местных команд, ибо однажды обнаружил совершенно возмутительную ошибку в официальных цифрах. В этой мешанине кое-где виднелись и переплеты, в том числе — толстой тетради. Уже несколько лет полковник писал книгу, которую намеревался озаглавить «Моя жизнь и мое время», а затем изложить в ней все свои ратные и охотничьи подвиги, не забывая разоблачать корыстную тупость высших чинов, которые все непонятно почему, но единодушно отвергали советы и содействие Фреда Смизерса. К этому времени он успел написать: «Я родился в… 25 февраля 1859 года». И, не сумев вспомнить, какой это был день недели, завяз в самом начале своего великого труда. Все попытки раздобыть старинный календарь и установить день окончились неудачей, и, хотя он несколько раз отправлялся в Лондон навести справки в Британском музее, ему никак не удавалось добраться до Блумсбери. Впрочем, никакого значения это не имело, потому что, говоря о своей книге — а говорил он о ней часто, — полковник в заключение всегда внушительно постукивал себя по лбу и изрекал: «Это все тут, все тут, мой милый!» И там это оставалось.

Когда вошла Джорджи, ее отец тщательно линовал перенумерованные листки. Крикетный сезон был в полном разгаре, а он еще не приступил к своим записям. Сбоку стопкой были сложены газетные сообщения о крикетных матчах.

— Можно на минутку, папа?

Полковник обратил на нее смутный взгляд человека, который вынужден оторваться от важнейшей умственной работы из-за глупого женского каприза.

— Что такое?

Джорджи замялась, опасаясь почти неизбежной насмешки.

— Все книги внизу я перечитала, а из библиотеки ничего не прислали. Не дашь ли ты мне что-нибудь из своих?