Ефим Сорокин - Милостыня от неправды

— Мой брат Иавал — бог!

Человекокобылица поскакала в сторону кумирни Иавала-скотовода. Люди глядели ей вслед. Иагу что-то восторженно говорил, но, пораженный увиденным, Тувалкаин не слышал его сияющих слов. Когда человекокобылица исчезла в туманной пелене солнца, речь Иагу стала проясняться.

— …это будет значительнее черной металлургии и железных дорог! — От сияющих слов Иагу Тувалкаин ссутулился. — Иавал-скотовод создаст тварей больше, чем сейчас живет на земле. Сифиты проклянут его, потому что он уподобится их Богу. Иавал-скотовод назовет тварей больше, чем назвал покойный Адам!

— Иагу, а вам не приходит в голову, что своими дальнейшими опытами Иавал может выдернуть из-под меня власть.

— Я думаю, что вы, господин, никогда этого не допустите! — не задумываясь, ответил Иагу. В его лице не мелькнуло тревоги за авторитет Тувалкаина.

Подъезжая к жилищу Иавала-скотовода, Тувалкаин с удовлетворением отметил, что братнин шатер покрыт не рваными лошадиными шкурами. У Тувалкаина от внутренней неосознанной радости загорелось лицо, когда он увидел полные скота новенькие загоны. На ушах животных стояло свежее клеймо Иавала. «И топится шатер не конским навозом», — войдя в жилище, с удовлетворением отметил Тувалкаин. И под ногами лежал не старый пропыленный ковер с потертым орнаментом. И восседал Иавал на нем не пьяный и не в лохмотьях. Вид у него был глубоко утомленный, но вполне довольный. Иагу поклонился Иавалу. Иагу едва сдерживал свой восторг.

— Я видел твою человекокобылицу, — проговорил Тувалкаин и замер в полудвижении, голос его споткнулся, ибо над занавеской увидел он бабью голову. Лицо бабы с маленьким морщинистым лбом напомнило Тувалкаину морду человекокобылицы, а свежая рана на ухе великанши — клеймо на ушах скота. Тувалкаину показалось, что громадная женщина хочет заплакать, но она не заплакала — бесслезно присела на пол за занавеской. — Ты бог, Иавал! — искренне сказал Тувалкаин, очнувшись от поразившего его сходства бабы с человекокобылицей.

— Как вам это удалось? — присаживаясь рядом с Тувалкаином, спросил восторженно Иагу. — Хотя бы в общих чертах!

— Все это не без помощи Тувалкаина! — сказал Иавал, намекая на помощь брата в возвращении утерянных духов. Иагу не знал об этом и решил, что Иавал говорит про змеевик. Тувалкаин понял брата и кивнул — кивнул неопределенно, ибо опасался, что Иавал может сказать: «Моими руками ты устранил жрецов». Но Иавал ничего не сказал, а велел бабе опустить полог шатра, и совсем скоро Тувалкаин и Иагу наблюдали за мерцающими в полутьме змеями-гирляндами. Голос Иавала-скотовода извивался, как цветные змеи-гирлянды, но как бы в акустическом исполнении.

— …они не будут разлагаться и, может быть, смогут воспроизводить себе подобных, а… — В безвременных зеваниях Иавал так и не договорил.

Баба раздувала очаг. В свете огня все как бы раздвоилось, а рисунки животных на шкурах полога как бы ожили.

— Брат, чем я могу помочь тебе? — спросил Тувалкаин пораженный рассказом Иавала. — Мы, как ты сам понимаешь, заинтересованы в продолжении твоих исследований.

— Видишь ли, Ту, создание одной человекокобылицы (или человекоконя) требует огромных духовных усилий. Мне могут помочь другие жрецы, но за так сейчас работать никто не будет. И хотя ты помог мне выбраться из нищеты, мне не хочется почему-то занимать у тебя, Ту. У меня сегодня, как только я тебя увидел, на лице появилась какая-то угодливая улыбка. Я сам себя не узнал.

Тувалкаин погасил свое раздражение.

— Твоя гордыня, Иавал, здесь совершенно неуместна! Я найду для тебя очень богатого человека, очень богатого. И человек этот получит налоговую льготу за то, что будет помогать тебе. Заметь, он сам будет злоупотреблять твоим терпением и предлагать деньги! — Тувалкаин улыбнулся в предвкушении удовольствия от произнесения любимого словосочетания и с удовольствием произнес: — Экономика любви! Над твоим капищем, Иавал, будет красивый храм с золотыми куполами. На золотые своды надо не так уж много. Но я хочу облагородить и земли, на которых ты живешь. Пока и скотоводство, и землепашество на них — примитивно, а люди бедны, почти нищие, а нищета развращает. Осел, который полежал в тени кипариса, никогда не будет возить мешки. Мы подселим к тебе скотоводов-сифитов и дадим им лучший скот, но самое главное: наладим сбыт мяса и шерсти. И совсем скоро на этих землях будет — ну, если не рай… Заодно мы позаботимся о твоем имени. Тебя будут боготворить не только каиниты, но и сифиты.