Поль Виалар - Жатва дьявола

А все ж таки жить стало вольготнее; во время войны и после нее появились у людей новые привычки, повсюду сельскохозяйственных продуктов потребляли больше; если фермеры были не сумасброды, как Мишель Обуан, а скопидомы, как Альбер Женет и Адель, они могли регулярно откладывать деньги и помаленьку делать сбережения, что, в сущности, было вполне естественно, раз они столько трудились. Законно, чтобы крестьяне выбирали из всех видов своего производства тот, который лучше всего вознаграждает их труд; но надо, что бы, делая этот выбор, они не ошибались, — ведь от их догадки зависит — ждет ли их успех, зажиточность или разорение. Крестьянство было тогда неорганизованной массой, не имевшей руководителей и вожаков. Каждый старался производить как можно больше, но разве продукция его труда не находилась в прямой зависимости от атмосферных условий, от погоды в то или иное время года и от спроса? А кем были в глазах горожан эти крестьяне, эти «рвачи»? В то время как организованные рабочие защищали свою заработную плату, прибегали к праву на стачки, отстаивая свои права, добиваясь сокращения рабочего дня, в крестьянине как будто видели вечного крепостного, а не свободного труженика, и полагали, что весь его класс обязан работать для города, чтобы обильно и дешево кормить его, и о крестьянах, пожалуй, можно было думать так, как сказал Дидро: «Иметь рабов — это еще ничто, но нельзя терпеть, чтобы, имея рабов, называли их гражданами».

Но «рабы» хоть и знали все трудности, выпадавшие на их долю, не считали себя рабами. Невзирая на то что судьбы у них были разные, они радовались, что условия их существования изменились, стали более человеческими, приблизили деревню к жизни мира, что крестьяне уже не прежние изгои, осужденные на вечный каторжный труд, что они могут наконец вздохнуть свободно.

Но для одних — тех, у кого еще ничего не было, — смыслом жизни стала надежда приобрести в собственность землю, а для других, таких, например, как Мишель Обуан, уже давно владевших землей, все сводилось к легкости беспечного, бездумного жития, которое расшатывало самую основу их положения, казавшегося столь прочным. Мишель сделался игроком, и деньги то приливали вдруг в его карманы, и он их транжирил, то как-то незаметно утекали между пальцев, и их недоставало. Люсьенна была завидной любовницей, и в те дни, когда ему везло в карты, он ее баловал, дарил ей разные дорогие вещи, которые так легко купить, когда денег полные руки. До Шартра на лошади путь казался долгим, Мишель купил автомобиль и стал ездить туда чаще.

С первыми финансовыми затруднениями он справился легко: на что же существует банковский кредит? Поручителя Мишель нашел без труда, — ведь у него была земля. Но в карты ему решительно не везло, он проигрывал все больше, а все эти Карроны, Буано, Пенвены и другие его партнеры, дельцы, разбогатевшие во время войны и продолжавшие с неизменным успехом спекулировать в Париже на хлебной бирже (чего Мишель Обуан не умел делать), вели дьявольскую азартную игру, в которую они вовлекли и его. Мишель был гордец, ему не хотелось отставать от других, но у него не было той ловкости, которой отличались эти господа, например, Пенвен, крупный прасол; нельзя сказать, чтобы они передергивали, но они без труда обыгрывали простака Обуана, да еще за спиной у него смеялись над ним.

Что касается Люсьенны, она тоже плыла по течению в этой вольготной жизни. Она никогда и не думала, что можно так жить, отец ее был батрак, он умер, и после этого она жила у тетки, булочницы, которой деньги доставались нелегко. А теперь ее принимали в богатых домах, мужчины говорили ей комплименты, ухаживали за ней (не очень — только чтобы не обидеть Обуана); ей это льстило, она уже привыкла к такому образу жизни. Однако порой она думала об Альсиде и побаивалась его возвращения. Она даже постаралась, чтобы он не приехал домой, на побывку: для этого она опередила его и сама пожаловала к нему в Невер, где его полк стоял гарнизоном. Несколько дней, проведенных с мужем, она жила совершенно другой жизнью. Она была из тех натур, которые сразу приноравливаются к обстоятельствам, тотчас приспосабливаются к новому положению. Встретившись с мужем, она стала прежней Люсьенной, словно никогда с ним и не расставалась, и они опять вместе строили планы — без всякой задней мысли с ее стороны. В ней все дышало искренностью, когда в постели после любовных ласк (в это мгновение ей и на мысль не приходило, что она могла, да и действительно дарила подобные утехи другому) она говорила мужу, что Мишель исполняет все ее прихоти (как будто она ничего не давала ему взамен), что она ведет все дело к желанной цели, и, когда Альсид вернется да еще заработает денег (она даже добавляла, как она стала бережлива, ничего не тратит — и это было правдой), она заставит Обуана уступить им участок, граничащий с купленной ими полоской в два гектара, а тогда они с Альсидом будут настоящими, хоть и небогатыми, землевладельцами и заведут свое хозяйство. Да, в эти минуты она забывала, какую жизнь вела в Шартре, забывала о подарках Обуана и думала лишь о том будущем, к которому стремился Альсид и которое через несколько лет непременно осуществится: ведь это только вопрос времени.