Пирс Рид - Женатый мужчина

— У половины «теневого кабинета» по два дома.

— Они не социалисты.

— Ну, тогда я такой же социалист, как они. Годится? — И снова воцарилось недовольное молчание.

— Как хотите, — произнес Грэм, все еще не придя в себя от услышанной новости, — а парламент — напрасная трата времени.

— Может быть, — сказал Джон. — А что не напрасная трата времени?

— Ну, в общем-то, возможно, какая-то польза и будет, — сказал Грэм. — Я хочу сказать, законы-то ведь нужны, верно? Да только слишком это тупые инструменты.

— Так что же делать? Пусть все остается как есть?

— Нет, просто надо копнуть глубже.

— Как?

— Добираться до сознания людей. Хватать их, когда они еще молоды. А когда они вырастут, мозг их уже задубеет. У них будет полно предрассудков.

— Возможно, вы и правы, — саркастически заметил Джон, — но бывает же, что взгляды меняются, разве нет? Потому и правительства у нас время от времени бывают разные.

— Но на самом-то деле разницы между ними нет, верно? Я хочу сказать, насколько я понимаю, передние скамьи обеих партий в парламенте более или менее одинаковы. Единственный путь изменить общество — это изменить людей, а единственный путь изменить их — это школа.

— Промывать им мозги?

— Называйте это как угодно, — сказал Грэм. — Я лично считаю одной из своих обязанностей пытаться преодолеть предрассудки, которые мои питомцы приносят из своей среды, и внушить им более либеральные взгляды, в том числе и социалистические.

Джон зевнул.

— Прекрасно. Быть может, они проголосуют за меня в тысяча девятьсот девяностом году.

— Это будет означать, что я трудился впустую, — серьезно заметил Грэм, но тут же рассмеялся, делая вид, что это была просто шутка.

Джон только собрался ответить, как дали свет. Они задули свечи и вернулись к телевизору.

В половине первого Грэм и Сара отправились спать, а Джон остался ждать Клэр с матерью. Он задремал в кресле, однако в час ночи его разбудил стук входной двери и сквозняк. Он поднялся и, пошатываясь, побрел их встречать. Клэр стояла, не снимая пальто, и вся прямо-таки лучилась.

— Жаль, что ты не поехал с нами, — сказала она. — Это было прекрасно.

Джон не сдержал зевка.

— А вы что тут делали?

— Смотрели телевизор. О политике спорили…

— Это в сочельник-то… Он пожал плечами.

— Я пошел наверх.

— Я сейчас. Твоя мама только приготовит попить чего-нибудь горячего.

Джон поднялся по лестнице и прошел в детскую. Дети спали — Том на спине, с лицом безмятежным, как у статуи на надгробии крестоносца. Анна сбросила с себя простыню и одеяло и лежала вся перекрученная, точно горгулья, какими украшают водосточные трубы, — рот раскрыт, рука свесилась вниз. Он укрыл ее, затем взял с их кроватей большие шерстяные носки для рождественских подарков. У себя в комнате он принялся набивать носок Тома — сунул мандарин туда, где пальцы; книжечку, шоколадку и орехи уложил в ступню, а в пятку — красное яблоко. Вошла Клэр и набила носок Анны, потом они на цыпочках вернулись в детскую и положили разбухшие носки в изножье кроватей.

Они шепотом пожелали спокойной ночи Алисе, быстро приняли ванну, чтобы согреться, прошли к себе и закрыли дверь. Лежа в темноте, Джон рассказал об их диспуте с Грэмом. Клэр хихикнула.

— Вот он, твой социалист, — прошептала она, когда они поцеловались, желая друг другу спокойной ночи, прохладные губы ее долго не отрывались от его губ… Затем Клэр, вздохнув, уснула, а Джон еще долго лежал без сна, вызывая в воображении образ Паулы Джеррард.

За ночь землю сковал мороз, и рождественским утром, открыв глаза, они увидели, что за окном спальни все белым-бело. В детской стоял радостный визг — там разбирали подарки, а из кухни доносился аромат кофе и жареной грудинки. Джон и Клэр спустились вниз в халатах и шлепанцах.

После завтрака Алиса и Клэр повели детей к утренней службе в деревенскую церковь. Грэм с Сарой вернулись в спальню досыпать, Джон побрился, оделся и решил прогуляться. Он надел пальто, прихватил отцовскую трость из терновника и пошел по деревенской улице.

Ребенком он знал здесь два прогулочных маршрута: «вокруг верхом» и «вокруг низом». Нижняя дорога была короче, и с нее открывался вид на Стэйнтонскую ратушу, но день стоял такой погожий, что он решил идти дальним путем, вышел за поселок и зашагал через поля.

Мороз разукрасил все крошечными кристалликами застывшей влаги — они блестели на паутине в кустарниках, на проволоке овечьих загонов, на каждой веточке и каждом листочке. Солнце высвечивало ломкие травинки, по которым он ступал, как по ковру, расшитому белыми и серебряными нитями, и Джону было жаль портить своими следами это совершенное творение природы. Он перелез через изгородь на вспаханное поле, землю уже крепко прихватило морозом, и Джон шел по борозде, точно по настилу из жердей. Следующее поле было снова невспаханное и тянулось до вершины холма, с которого на север открывалась прозрачная даль.