Пирс Рид - Женатый мужчина

Она не снилась ему ночами, но каждое утро он пробуждался с сознанием, что нечто яркое и непостижимое ворвалось в его жизнь, как если б накануне вечером в дом пробралась тигрица и в бельевой корзине оказался потом целый выводок тигрят. И если в течение дня его порой занимала обычная, будничная жизнь — игры с детьми или чтение газет, — то другая половина его «я», преисполненная любви к Пауле Джеррард, в это время ждала своего часа. Он мог раскрыть «Таймс» и вдруг почувствовать, как заколотилось сердце, прежде чем сознание отреагировало на то, что среди объявлений в финансовой колонке глаз выхватил название банка ее отца. Или вот, накануне, в сочельник, он сидел и пил чай на кухне со своими и соседскими детьми, когда от случайной реплики одного из этих йоркширских ребят у него перехватило дыхание, словно от внезапного порыва ветра. Джон попытался вспомнить, что же он такое услышал: «Мы с Полом идем в воскресенье на феерию…» Настолько возбужден был его мозг, что одного схожего слова — Пол и Паула — оказалось достаточно, чтобы мозг передал сигнал в солнечное сплетение.

Несомненно, будь он с Паулой в Приннет-Парке, проводи он рождество у Джеррадов, вторая половина его «я» была бы здесь, в Йоркшире, с женой и детьми, и от звука голоса какого-нибудь мальчика или девочки, играющих на лужайке, у него вот так же ёкнуло бы внутри. Но поскольку сам он был в Стэйнтоне, то и воспринимал все как должное, только уносился мыслями к Пауле и страдал от ее отсутствия. Он чаще всего рисовал в воображении, как она с ним разговаривает, улыбается или нежно целует его. Он перебирал в памяти мельчайшие подробности их встреч в лондонских ресторанах, припоминал обрывки разговоров и представлял себе, как они снова встретятся в Лондоне. Прошло всего пять дней с тех пор, как они расстались в зале Олд-Бейли, но пространство, разделившее их, словно бы удлинило время, а весь ее облик смягчился. Малоприятные черты, которые приметил бы всякий беспристрастный наблюдатель — скажем, ее манера командовать и гримасы капризного ребенка, — были забыты, и, шагая назад к дому в тот рождественский день, Джон уже не мог представить себе, как он вынесет разлуку с нею — ведь они смогут увидеться только после Нового года.

Он вернулся в «Сад», откупорил четыре бутылки бургундского и уселся один в пустой гостиной. Заглянула Клэр, слизывая с пальцев ромовый крем.

— Грэм отправился в пивную, — сообщила она. — Просил передать: если надумаешь, присоединяйся.

— Да нет, я здесь посижу.

— Как ты себя чувствуешь, все в порядке?

— Да. А что?

— У тебя какой-то отрешенный вид. Он улыбнулся:

— Рождество странно действует на людей.

— Что-нибудь не так?

— Все в порядке.

Она чмокнула его и вышла.

Двадцать восьмого декабря они отправились в Бьюзи, где Джон и вовсе замкнулся в себе. Это было единственным внешним проявлением того, что томило его. Чтобы добиться от него ответа, приходилось дважды переспрашивать, поэтому в семействе Лохов, где Юстас и Гай вообще говорили одновременно, не слыша друг друга, он, как правило, участия в беседе не принимал.

Дети почти не заметили, что отец ушел в себя: они радовались просторному дому, где могли бегать сколько душе угодно, не опасаясь разбить китайскую статуэтку. А вот Клэр это почувствовала, но уже привыкла к переменам его настроений, а сейчас по крайней мере оно было не самым худшим. Сидит себе, уставясь в одну точку пустыми глазами. В прострации человек. Элен Лох заключила, что отчужденность зятя вызвана их давней взаимной неприязнью, а генерал считал, что на Джона, как и на него, рождественские праздники нагоняют тоску.

Молчаливость Джона объяснялась не только тем, что его мысли витали далеко от предметов общего разговора за столом: человек менее осмотрительный — или менее опытный, чем Джон в выборе слов, — выдал бы себя с головой, так или иначе направив разговор на Паулу Джеррад или на что-нибудь связанное с ней — например, на банковские операции или освобождение подсудимых на поруки, ибо ему страстно хотелось поговорить о ней или о чем-то ей близком, чтобы оживить ее образ, но двадцать лет юридической практики научили его не произносить ничего такого, что выдало бы его мысли. Он все-таки любил Клэр и не хотел причинять ей боли, унижать ее. Он понимал, что любовь — чувство собственническое и делить любимого человека с кем бы то ни было всегда больно — матери ли, видящей девушку, на которой сын намерен жениться, мальчику ли, у которого появился младший братец; понимал Джон и то, что в обоих случаях природа требует страданий как платы за выживание видов, тогда как в случае с любовницей такого оправдания нет. А кроме того, можно было предвидеть, что, чем дольше его любовь останется тайной, тем дольше он сможет ею наслаждаться без особых осложнений. Он не пытался найти выход из двусмысленного положения, связанного с тем, что он любил обеих женщин, и не обдумывал заранее, как поступить в случае кризисной ситуации, — ничего подобного; просто порою жалел, что он не мусульманин, а порою представлял себе, как Клэр, сама того не зная, угаснет от лейкемии и скоро умрет.