John Irving - Правила Дома сидра

– Называйте, как хотите, – ворчливо отвечал д-р Кедр. – У меня нет времени для философии, политики, религии. У меня уже вообще больше нет никакого времени.

И всегда где-то на задворках сознания ему слышался плач новорожденных. Даже когда в приюте так же тихо, как в могиле, как в последних дотлевающих пустых домах Сент-Облака, Уилбуру Кедру все равно слышался плач младенцев, и они плакали, он это знал, не потому, что хотели родиться. А потому, что родились.

Тем летом мистер Роз написал Уолли, что они с дочерью приедут на день-другой раньше всей команды; и надеется, что к его приезду все будет готово.

– Мы очень давно не видели его дочку, – сказал Уолли; все трое были в конторе яблочного павильона.

Эверет Тафт смазывал машинным маслом инвалидное кресло, а Уолли сидел на столе, свесив безжизненные ноги, обутые в безукоризненно начищенные мокасины, которым было уже больше пятнадцати лет.

Кенди играла с калькулятором.

– Девочка, кажется, ровесница Анджелу, – сказала она.

– Точно, – ответил Гомер.

И получил от Уолли прямой удар в челюсть – единственный тип удара; который он мог нанести в сидячем положении. Гомер стоял нагнувшись, а Уолли сидел на столе, поэтому удар был неожиданно мощный и пришелся прямо в щеку. Потрясенная Кенди с силой оттолкнула калькулятор, он проехался по столу и со стуком упал на пол. Гомер тоже упал, но без стука. Просто рухнул всем телом. Приложил руку к щеке – наверняка скоро вздуется синяк.

– Уолли! – сказала Кенди.

– Мне это, в конце концов, надоело! – крикнул Уолли. – Неужели у тебя нет других слов?

– Боже мой, Уолли! – Кенди не находила слов.

– Все в порядке, – сидя на полу, сказал Гомер.

– Прости меня. Но что ты все заладил свое «точно». Мне это действует на нервы, – сконфузившись, проговорил Уолли.

С этими словами он оперся руками о стол, чтобы спрыгнут (Уолли уже много лет не делал этой ошибки), повинуясь естествен ному порыву помочь Гомеру встать на ноги; на какой-то миг он забыл, что ноги у него не ходят. Если бы Кенди не подхватила его и не прижала к груди, он бы упал на пол рядом с Гомером. Гомер поднялся на ноги и помог Кенди посадить его обратно на стол

– Прости, старик, – сказал Уолли и прижался головой к его плечу. – Я не хотел этого.

На этот раз Гомер удержался и не сказал «точно». Кенди пошла за полотенцем и льдом, чтобы приложить к опухшей щеке Гомера.

– Все в порядке, Уолли, – повторил Гомер.

Уолли слегка подался вперед, Гомер наклонился к нему, и они потерлись лбами. Вошедшая со льдом Кенди так и застала их.

Все эти пятнадцать лет Кенди с Гомером считали, что Уолли давно обо все догадался, примирился со случившимся и расстраивает его только их боязнь признаться. Но ведь для Уолли лучше, что они молчат. В каком неудобном, непонятном положении он окажется, если они вдруг поведают ему правду! Главное, чтобы Анджел ничего не знал. Не дай Бог, если в их тайну его посвятят посторонние. Но Уолли, конечно, ему не скажет, даже если и знает.

Гомера удивляло одно, почему Уолли не ударил его раньше.

– Как ты это себе объясняешь? – спросила Гомера Кенди, когда они ночью сидели на краю бассейна.

Какое-то крупное, судя по жужжанию, насекомое запуталось в защищающей от листопада сетке, мало-помалу его трепыхание становилось все тише, тише…

– Наверное, эти мои «точно» и впрямь действуют на нервы.

– Уолли вес знает, – сказала Кенди.

– Ты это говоришь пятнадцать лет.

– Ты думаешь, он не знает?

– Я думаю, он любит тебя, а ты любишь его, – сказал Гомер. – Думаю, он знает, что мы оба любим Анджела. И Уолли, наверное, тоже его любит.

– А как, по-твоему, он догадывается, что Анджел наш ребенок?

– Не знаю. Я знаю одно, когда-нибудь придется открыть Анджелу правду. По-моему, Уолли знает, что я тебя люблю, – сказал он.

– А что я тебя люблю? – спросила Кенди. – Это он знает?

– Ты любишь меня изредка.

– Я говорю не о сексе.

– А я о сексе.

Они были очень осторожны и верили, что об их отношениях никто не догадывается. С тех пор как Уолли вернулся с войны, они были близки всего двести семьдесят раз, в среднем восемнадцать раз в год, полтора раза в месяц. Они были предельно осторожны. На этом настаивала Кенди – ради Уолли, ради Анджела, ради того, что Кенди называла их семьей. Не дай Бог, кто-нибудь застанет их вместе. Нельзя никого ставить в неловкое положение. Если это случится, их отношениям придет конец, и уже навсегда.

Вот потому они и не признавались Уолли. Конечно, Уолли мог бы их понять; ведь они верили, что он погиб (как еще понимать «пропал без вести»?), они нуждались друг в друге, хотели Анджела. Уолли бы понял, да и от факта никуда не денешься. Но спроси он, как обстоит дело сейчас, что бы они ответили?