John Irving - Правила Дома сидра

При всем том эта близость с Кенди три раза в два месяца неизменно убеждала его, что после пятнадцати лет их все еще страстно влечет друг к другу и что нынешние встречи бледным повторением первой ночи не назовешь. Правда, у него сложилось непоколебимое убеждение, что секс и любовь – разные вещи. Возможно, потому, что первой женщиной у него была Мелони, а настоящий секс он знал всего одну зиму в Сент-Облаке, когда у него, как ему верилось, была семья. Любовь у него соединялась с нежностью и восхищением, которые чувствуешь в особые минуты. А он столько лет не видел, как Кенди просыпается, как засыпает, не будил ее, не сидел рядом, любуясь, как она спит.

Эту нежность он перенес на Анджела. Когда Анджел был младше, они с Кенди сталкивались иногда у его постели в темноте его комнаты, и, бывало, вместе, как все родители на земле, удивленно и с умилением взирали на своего спящего отпрыска. Но обычно Гомер засыпал в пустой двуспальной кровати, рядом с которой стояла кроватка сына, прислушиваясь к его сонному дыханию; ну что ж, Гомер все детство засыпал в комнате, где дышало десятка полтора мальчишек.

Когда утром он будил Анджела, сердце его заходилось от нежности и чувства вины – это и была настоящая любовь; а Кенди такие минуты (если они были) дарила Уолли, думал Гомер. У сирот в Сент-Облаке удовольствия обусловлены местом, временем и прочими обстоятельствами. Голод лучше ощущать по утрам – блинчиков дадут сколько угодно. Для секса нужен ясный день и, разумеется, Мелони; потребность вандализма и бесцельных прогулок опять же без Мелони не удовлетворишь, секс в одиночку и раздумье требуют непогоды и, конечно, отсутствия Мелони. Гомеру страстно хотелось иметь семью, но семья – понятие растяжимое, а этого ему в детстве не объяснили.

Однажды в июле, в жаркий субботний полдень, располагающий к лени, Гомер плавал на спине в бассейне. Все утро он мульчировал землю вокруг саженцев, вместе с ним работал Анджел. Сейчас Анджел, еще мокрый, стоял на трамплинной доске и перебрасывался бейсбольным мячом с Уолли, который сидел в своем кресле на возвышении недалеко от бассейна. Они бросали мяч молча, сосредоточенно. Удар Уолли отличался резкостью, неожиданной для сидящего человека. К перчаткам Анджела мяч словно прилипал. Слышались сочные шлепки мяча по коже бейсбольных перчаток.

Кенди вышла из конторы павильона и подошла к бассейну. Она была в джинсах, ботинках, спортивной рубашке хаки с большими карманами и нашивками на плечах, на голове бейсболка козырьком назад: Кенди прятала от солнца русые волосы – выгорая, они казались седыми.

– Вот так. Мужчины в субботу кончают работу в полдень, а женщины не разгибаются в павильоне до трех, – проговорила она раздраженно.

Гомер встал на дно бассейна, вода доставала ему до груди, и посмотрел на Кенди. Уолли глянул на нее через плечо и послал мяч Анжелу, тот метнул его обратно.

– Перестаньте, пожалуйста, бросать мяч, когда с вами разговаривают, – сказала Кенди.

– Мы тебя слушаем. – Уолли задержал мяч в руках.

– По-моему, по субботам, когда люди еще работают, от игр лучше бы воздержаться. Все слышат, как вы тут резвитесь, это производит не самое лучшее впечатление.

– Чем мы тебе не потрафили? – спросил Анджел.

– Тем, что болтаетесь без дела, живете в «чудесном» доме, как говорят люди. А им приходится и по субботам вкалывать.

– Пит тоже бездельничает, – сказал Анджел. – Он уже на пляже.

– Пит еще ребенок. Но мать его все еще в павильоне.

– А я что, не ребенок? – пошутил Анджел.

– Не о тебе речь. Что вы двое на это скажете? – Кенди обратилась к мужчинам.

– Я тоже ребенок, – сказал Уолли и бросил мяч Анджелу.

Анджел засмеялся, поймал мяч и послал обратно. Гомер же молча стоял в воде, не спуская глаз с Кенди.

– Ты слышишь, что я говорю? – кипятилась Кенди. Гомер, не ответив, нырнул, задержал на какое-то время дыхание, а когда вынырнул, Кенди уже исчезла в доме, хлопнув дверью.

– Успокойся, мы все поняли, – примирительно крикнул ей вслед Уолли.

И тут Гомер произнес эти слова. Выплюнул изо рта воду и вдруг сказал Анджелу:

– Иди, скажи матери, пусть переоденется, поедем на пляж. Анджел пошел в дом, и до Гомера вдруг дошло, что он брякнул.

– Пусть сменит гнев на милость, – прибавил Уолли, и, дождавшись, когда Анджел войдет в кухню, сказал: – Я думаю, старик, он не обратил внимания на твои слова.

– Она для него мать. Я просто не могу думать о ней иначе.

– Да, это трудно, – согласился Уолли, – думать иначе, чем думается.