John Irving - Правила Дома сидра

Тем летом мистер Роз последний раз возглавлял уборку яблок в «Океанских далях». Анджелу исполнилось пятнадцать лет. Он торопил время, вот бы перепрыгнуть через год – в шестнадцать уже можно получить права. Работая летом в саду, осенью на уборке яблок, он скопит денег и купит себе первую в жизни машину.

У его отца Гомера Бура машины не было. За покупками в город и на добровольные дежурства в кейп-кеннетскую больницу он ездил в машинах, принадлежащих фирме. Старый кадиллак, снабженный для Уолли ручным управлением, часто простаивал в гараже; у Кенди была своя машина – лимонно-желтый джип, в котором она учила Анджела ездить. Джип был надежной машиной для поездок и на шоссе и по просекам между садами.

– Твоего отца я учила плавать, – часто говорила она Анджелу. – А тебя вот учу водить машину.

Конечно, Анджел мог уже управлять всеми машинами фермы. Умел косить, опрыскивать деревья, водить автопогрузчик. Права были просто формальность, официальное признание того, что он давно умел.

Он выглядел старше своих пятнадцати лет. Мог прокатиться по всему Мэну, и никто бы не стал спрашивать у него права. Он будет выше отца, круглолицего и моложавого (в то лето отец и сын были уже одного роста); в строении лица у Анджела была некоторая угловатость, да и растительность уже пробивалась на щеках и подбородке, отчего он и казался старше своих лет. Тени под глазами болезненного вида не придавали, а только подчеркивали их живой темно-карий блеск. Отец часто шутил: «Эти тени ты унаследовал от меня. Это ведь следы бессонницы. Как бы и бессонницу не унаследовал». Анджел по сей день был уверен, что усыновлен.

– У тебя нет никаких оснований считать себя приемышем, – как-то сказал ему Гомер. – У тебя целых три родителя, у всех других людей в лучшем случае два.

Кенди заменяла маму, а Уолли – второй отец, или, лучше сказать, любимый чудаковатый дядюшка. Сколько Анджел помнил себя, он всегда жил с ними троими. Все вокруг было незыблемо. Ему даже не пришлось менять детскую на взрослую спальню.

Вырос он в бывшей комнате Уолли, в той, где жили когда-то Уолли с отцом. Анджел с младенчества обитал в мальчишеской комнате, полной спортивных наград (в юности Уолли не раз побеждал на теннисном корте, в плавательном бассейне) и многочисленных фотографий Кенди и Уолли, среди которых была одна отца – Кенди учит Гомера плавать. Уолли подарил ему медаль «Пурпурное сердце», она висела на стене, прикрывая пятно, оставленное убитым комаром, и размазанное пальцем Олив. В ту ночь, когда она в этой комнате прихлопнула комара, в доме сидра был зачат Анджел. Комнату давно пора было красить.

Спальня Гомера была теперь в конце коридора, в бывшей хозяйской спальне. В ней умер Сениор и когда-то жила Олив. Сама Олив умерла в кейп-кеннстской больнице, не дождавшись возвращения Уолли. У нес был неизлечимый рак, который унес ее после анализа, установившего диагноз, в считанные дни.

Гомер, Кенди и Рей по очереди навещали ее; кто-нибудь один оставался с Анджелом, но у ее постели всегда кто-то сидел. Между собой Гомер и Кенди говорили, если бы Уолли вернулся домой при жизни Олив, все у них наверняка сложилось бы по-иному. Из-за состояния Уолли и большого риска полетов в военное время было решено не сообщать ему о болезни матери. Олив сама того не хотела.

Перед самым концом она уверовала, что Уолли вернулся. Ей давали столько наркотиков в последние дни, что она стала принимать за него Гомера. Он читал ей куски из «Джейн Эйр», «Давида Копперфильда», «Больших надежд», но чтения скоро пришлось прекратить – у Олив начало мутиться сознание. Гомер не сразу понял, к кому она обращается, когда Олив первый раз не узнала его.

– Ты должен его простить, – сказала Олив. Речь у нее становилась невнятной. Она взяла его за руку, но не удержала, и обе руки – ее и его – упали к ней на одеяло.

– Простить его? – переспросил Гомер.

– Да. Он так ее любит и ничего не может с этим поделать. Она очень ему нужна.

Кенди Олив ни с кем не путала. ,

– Он вернется калекой. А меня не будет. Кто станет за ним ухаживать, если он и тебя потеряет?

– Я всегда буду за ним ухаживать. Мы с Гомером, – ответила Кенди.

Как ни была Олив оглушена наркотиками, она уловила в ответе Кенди уклончивость, которая ей не понравилась.

– Нельзя обижать и обманывать того, кто и так обижен и обманут судьбой, – сказала она.

Наркотики уничтожили все запреты, налагаемые условностями. Но не ей первой начинать разговор о том, что она и без того знала. Они сами должны посвятить ее в свою тайну. А раз не хотят, пусть гадают, известно ли ей что-нибудь.