Бен Окри - Голодная дорога

Духи были везде. Каждому дереву они дали голос. Я увидел на дороге ржавое мачете и подобрал его. Человек с опухшим глазом показал на меня рукой, я размахнулся мачете и отрубил ее. Он не издал ни звука, и на ране не появилось ни кровинки. Я сунул фетиш в его страшный глаз, и человек пропустил меня, ослепленный силой Мадам Кото. Я бежал, пока совсем не заблудился. Я не знал уже, куда я бегу. Я приостановился и принялся бродить среди молчащих прислушивающихся деревьев. Я больше не слышал шагов духов. Где-то вдалеке продолжало звучать мое имя. Но голоса слабели на ветру.

Стало быстро темнеть. Ветер тяжело завывал в верхушках деревьев. Они стонали, ветви трещали, и звук ветра, путавшегося в листьях, напоминал шум водопада. Прямо мне на голову с дерева упала шишка, как могучий щелбан, и я рухнул на землю. В темноте, обступившей меня, я вдруг почувствовал, что скачу на невидимом коне этой ночи. Я скакал мимо деревьев, и вокруг меня стояли молчаливые фигуры в больших масках. Куда бы я ни скакал, везде передо мной возникали эти древние монолиты со скорбными лицами и бусинами лазуритовых глаз. Монолиты были из золота, которое само светилось в темноте. Одна из статуй двинулась и превратилась в Мадам Кото. Она вскочила на покрытого попоной коня и дала команду статуям и монолитам следовать за ней. Золотая накидка развевалась над ней. Статуи тронулись: вскочили на коней и поскакали.

Я мчался что есть сил и доехал до места, где собирались все ветра этого мира. Ветра сбросили всадников с коней, и статуи разбились на золотые куски. Только Мадам Кото, неумолимая воительница, оставалась на коне и скакала за мной. Она уже меня догоняла, но тут пошел дождь. Льющаяся с неба вода стала постепенно растворять ее, начав с поднятой руки и темного меча. Ее рука превратилась в синюю жидкость и залила ей лицо, затем потекло и само лицо, словно дождь был кислотой, которая разъедала плоть и сталь. Потом упали волосы, и Мадам Кото осталась с голым черепом; ее голова растеклась красными водами, плечи обмякли, и в конце концов ее массивная фигура растаяла. Все, что от нее осталось — два больших свирепых глаза, которые лежали на земле, уставившись на меня. Затем конь заржал, взметнув передними копытами, сделал разворот и ускакал, раздавив глаза. Он исчез вместе с ветром.

Я оказался под проливным дождем. Фетиш был у меня в руке. Я брел под дождем, пока не очутился возле вырубки. Я очень устал. Фетиш сильно потяжелел, что стало меня пугать. Я хотел забросить его в центр вырубки, подальше от всех деревьев. Но затем решил зарыть на случай, если духи Мадам Кото будут его искать. Я вырыл палкой ямку, в которую тут же натекла вода, бросил его туда и забросал мокрой землей. Затем прикрыл ямку ветками и палками, чтобы не забыть это место. Я пошел обратно к краю леса и, пока не стих дождь, стоял под навесом у бараков.

Мне стало холодно. Зубы стучали. Рука, в которой я раньше держал фетиш, стала синей. Кожа начала сходить с ладони мокрой шелухой, как будто фетиш разъел мою плоть. Дождь успокоился, стал моросящим, и я пошел домой. В темноте лаяли собаки. Ветер сильно завывал, сорвал крышу с одного из бараков и погнал ее к соседнему. Жильцы застонали страшными голосами тех, кого осудили и прокляли, словно Бог сорвал покров с их жизней и выставил напоказ безжалостной бесконечности. Они кричали в ужасном отчаянии, как Адам и Ева, навсегда изгнанные из Эдемского сада. Это была печальная ночь, плакали дети, и дождь струился на чьи-то жалкие пожитки. Я никому ничем не мог помочь и просто шел домой, слушая, как гром гремит из своего далекого прибежища и молнии хватают огненными щупальцами верхушки деревьев.

Для меня все таило в себе угрозу. Лай собак был похож на рычанье мстительных духов. Ветви трещали так, словно хотели проучить меня, а одежда и покрывала, полощущиеся на веревках, напоминали Мадам Кото, которая оставила плотский мир и грозила мне вечными муками за то, что я украл ее фетиш. Я шел назад сложным путем, стараясь подальше обогнуть ее бар. И когда я пришел домой, Папа сидел на трехногом стуле и курил сигарету; москитная спираль коптила на столе; разбитое окошко было починено; свежее сладкое кушанье согревало комнату своим ароматом. Мама пришла с подносом еды и сказала:

— Ты как раз вовремя.

Папа посмотрел на меня, засмеялся и сказал:

— Так значит, дождь побил тебя?

Я кивнул, дрожа всем телом.

— Давай сушиться, — сказала Мама.

Я вышел, быстро помылся и вытерся папиным полотенцем. Вернулся и сел на вдвое сложенный мат. Я поел с Мамой и Папой из одного котелка. Свеча освещала наши лица. Поев, я свернулся на мате, пестуя в тишине свои тайны, и заснул, как будто не произошло ничего необычного.