Бен Окри - Голодная дорога

Какое-то время я не ходил к Мадам Кото. Я боялся ее ярости. Я боялся ее посетителей. Поэтому после школы старательно обходил ее бар. Я шел домой к закрытой двери, сидел снаружи и ждал Маму, которая приходила с рынка довольно поздно.

Днем барак затихал. Солнечный свет ложился на вещи тяжелым грузом, затруднял движение звуков и усыплял сам воздух. У входа в барак женщины, закончившие свои домашние дела, подремывали на цементной платформе. Кучи порошкового молока, прибитые дождем, растеклись ядовитой белизной по ручейкам вдоль дороги. Спали собаки, приоткрыв один глаз, хвостами отгоняя мух. Маленькие дети безразлично играли в песке. Другие дети, только что пришедшие из школы, снимали школьную форму и выходили на улицу с лицами, черными от солнца и пыли, кроме тех мест, по которым стекал пот. Матери давали им поручения. Утомленный солнцем, я слушал музыку из отдаленных радиоприемников и горячие призывы муэдзина к молитвам.

На другой стороне улицы фотограф, безразличный к усыпляющему солнцу, возился со своей камерой, высматривая интересные объекты. Иногда он вывешивал на просушку фотографии, которые вынимал из таза с водой в своем стеклянном шкафу. Мы часто ходили смотреть на свадебные фотографии неизвестных лам людей. Он выставил также несколько фотографий с празднования моего возвращения домой. Рядом с ними висели сенсационные снимки хаоса в связи с приездом политиков с гнилым молоком. Большая часть свободного места на стекле дверцы шкафа была занята фотографиями непокорных женщин, куч молока, жителей улицы с упаковками молока на голове на зернистом фоне убогой бедности. Он очень гордился этими снимками, и когда мы подходили слишком близко к шкафу, то он прибегал и отгонял нас:

— Не трогайте шкаф, или вы испортите фотографии!

Но чем больше он прогонял нас, тем больше росло наше любопытство. Этот шкаф стал нашей первой общественной выставочной галереей. Каждый день после школы мы ходили смотреть, что нового вывесил фотограф, какие состоялись новые похороны, парады, какие родились плачущие в лицо миру новые дети, как громилы выгоняют с рынка женщин-продавщиц. Это была наша местная газета.

Дети были первыми, кто стал проявлять настоящий интерес к его фотографиям. И затем уже взрослые, идя с утра на работу, начали останавливаться посмотреть, какие новые снимки выставил наш трудолюбивый фотограф. Так же они останавливались под вечер, возвращаясь с работы. Он всегда удивлял нас и не переставал играть на наших ожиданиях. Он стал очень популярен среди детей. Когда бы мы ни заметили его идущим с камерой, мы всегда приветствовали его. Он улыбался, делал вид, что снимает нас, и исчезал в тайных апартаментах своей студии. Вскоре мы забыли его имя и он стал известен всем просто как «фотограф».

Днем, после того как он прогонял нас от стеклянного шкафа, я часто играл с другими детьми. В нашем распоряжении был весь мир. Мы играли в хитросплетениях улиц и на ширящихся дорогах, возле бараков, хижин и домов, на стройках и в лесу. Уставший и голодный, я приходил к фотографу попросить еды. Иногда он жаловался, что я мешаю ему, но часто давал мне кусок хлеба, приговаривая:

— Твой отец так и не заплатил мне за фотографии.

Однажды, заговорщицким тоном, с блеском в глазах, он сказал мне:

— Попроси своего отца за меня. Я дам тебе шиллинг, если он заплатит за фотографии.

Он продолжал приставать ко мне в таком роде, прося меня, чтобы я уговорил Папу. Затем он пригрозил, что не будет больше меня кормить и даже разговаривать со мной, если Папа не заплатит. Однажды я увидел, что он выглядит голодным и жалким, и когда я спросил, что с ним случилось, он почти зарычал на меня, схватил треножник камеры, прокричал, что никто не платит ему за фотографии, и выгнал меня на улицу. В тот день он был в ярости. Голод и горечь делали его страшным. Какое-то время я избегал его.

Но он голодал все сильнее. По утрам он уже не менял снимки в стеклянном шкафу. Ему больше не хотелось удивлять нас. Старые снимки стали коричневыми и грустными и загнулись по краям под безжалостной силой солнца. Ночами мы слышали, как он кричит, обвиняя всех в том, что никто ему не платит, что такие, как мы, доводят честных людей до морального разложения и преступлений. Его одежда истрепалась, борода стала какая-то клочковатая. Но даже голод не смог погасить его дух, и днем он продолжал ходить взад и вперед с камерой, делая снимки в дурном настроении и с полоумными глазами.