Бен Окри - Голодная дорога

Дети больше не собирались возле его шкафа. Мы играли в новые игры, например, в футбол. Однажды днем мяч у нас вылетел с поля и случайно попал в шкаф, разбив стекло. Фотограф вышел, держа в руках мачете; движения его были вялые, глаза безумные, язык покрыт белым налетом. Больной и немощный, он дрожал на солнце. Он подошел к шкафу, осмотрел урон, который мы ему нанесли, и сказал:

— Не трогайте шкаф. Я убью каждого, кто до него дотронется!

Футбольный мяч так и остался в шкафу с разбитым стеклом и поблекшими фотографиями. Проходящие мимо взрослые качали головой в замешательстве, дивясь этой новой форме фотомонтажа. Мяч все еще был в шкафу, когда пошел дождь, и вода стерла все снимки. В шкаф заползли насекомые, различные любопытные формы грибков и плесени появились на невинных субъектах его фотоиндустрии. Всем нам было грустно от того, что фотограф потерял интерес к своему искусству. Все свое время он бесцельно проводил в крохотной комнатушке, трясясь в тисках злейшей лихорадки, и когда бы мы ни видели его, он всегда был одет в грязное черное тряпье.

Мне стало так грустно, что я начал приставать к Папе, который сразу входил в штопор, как только поднимался вопрос о долге фотографу. Поэтому я приставал к Маме, но чем больше я приставал, тем печальнее она становилась. Вскоре я прекратил к ним приставать и раз и навсегда забыл эту грусть. А поскольку я больше не ходил к Мадам Кото в бар и не мог смотреть на снимки в стеклянном шкафу, мои ступни снова зачесались, и я возобновил свои походы по дорогам мира.

Иногда я играл в лесу. Моим любимым местом была вырубка. Днем лес не был таким пугающим, хотя часто я слышал звуки странных барабанов, пение и стоны деревьев, которые должны были рухнуть. Я слушал, как неподалеку работают топоры и пилы. И с каждым днем лес редел. Деревья, которые я так хорошо знал, оказывались срубленными, и от них оставались только пни, источавшие смолу.

Я брел через лес, подбирая ржавую посуду, зеленые птичьи яйца, брошенные бусы, шейные шнурки и ритуальные куклы. Я смотрел на мужчин, которые валят деревья, смотрел, как строят дороги. Я зарабатывал кое-какие деньги, бегая по поручениям работающих мужчин: к молодым девушкам, которые давали отпор их предложениям, к замужним женщинам, которые в своих ответах были таинственны и полны загадочности, приносил легкие напитки и готовую еду. На пенни, которые мне давали, я покупал себе хлеб, жареные кокосовые чипсы и воду со льдом. Когда я накопил немного денег, я принес их фотографу за наши снимки. Но когда он увидел, какую сумму я ему предлагаю, он вскипел и прогнал меня, подумав, что я издеваюсь над ним.

Дни были долгие, за исключением тех, когда я играл или гулял. Улицы — длинные и извилистые. Многие часы уходили у меня на то, чтобы потеряться, и еще больше времени, чтобы найти путь обратно. Я начал получать удовольствие, теряясь в мире. В своих походах я совсем покидал наш район с его путаным обилием хижин, бараков и бунгало, и следовал по пути автобусов, везущих рабочих в центр города. У дорог женщины жарили кукурузу. В барах с пальмовым вином и в столовых мужчины глотали сочные куски эба, яростно жестикулируя, обсуждая политические новости. В парикмахерской я видел, как мужчину бреют наголо. Рядом с парикмахерской располагался биржевой офис. Оттуда, обнимая красивую женщину, вышел мужчина в синем французском пиджаке; я двинулся в их сторону. Они не заметили меня. Когда они сели в автомобиль, оба улыбаясь жаркому дню, и отъехали, мне пришло в голову, что я увидел будущее перевоплощение моего отца, его удачливого двойника.

Я дошел до автостоянки. Везде кипела жизнь. Там стояли грузовики и прицепы, тут же разворачивались автобусы, и кондукторы ритмически скандировали маршруты, в салон поднимались пассажиры, водители ругались друг на друга, велосипедисты звонили в звонки. Продавцы расхваливали свои товары, покупатели громко торговались, и никто не стоял на месте.

Спокойного места просто не было, и я все шел и шел вперед, и вскоре увидел множество мужчин-грузчиков, которые тащили на плечах огромные мешки, словно они были прокляты или на их долю выпало вечное рабство. Они сгибались под страшным весом мешков с солью, цементом или гарри. Тяжесть сплющивала их головы, сдавливала шеи, и вздутые вены готовы были полопаться. Выражение их лиц казалось почти нечеловеческим. Я наблюдал, как они шатаются под тяжестью груза, как у них подгибаются колени, как пот течет по их телам. Их штаны были мокрыми от пота, и один из мужчин, проходя мимо меня, случайно пернул, сгибаясь под ужасной ношей.