Бен Окри - Голодная дорога

— Что ты делал там на улице?

Я рассказал Папе о жене кредитора.

— И что ты собираешься делать?

— Кидать в нее камни.

— Иди и кидай! — ответил он.

Я вышел и стал кидать камни в дверь кредитора, промахнулся и разбил окно.

Кредитор вышел на улицу, выглядя безнадежно больным.

— Ты что, сумасшедший? — спросил он, потрясая мачете.

— Ваша жена облевала меня, — сказал я.

Кредитор разразился смехом, который ускорил позыв к рвоте, и он ринулся во двор.

— Все наверное съели что-то не то, — сказал Папа.

Мама заговорила о том, как странно везде видеть больных людей, ведь всех без исключения рвет на улице и дома. Все друзья, к которым они заходили, были больны. Кажется, что чума пришла к нам, пробравшись в самые наши внутренности.

— Весь мир болен, но моя семья чувствует себя отлично, — гордо заявил Папа. — Вот так Бог творит справедливость. По плодам узнаете их. Мы — крепкая семья.

Он продолжал говорить в том же духе, сладко напевая, пока в комнате не проснулась стрекоза, которая резко вспорхнула к потолку и стала биться о стены в пьяном полете.

— Это насекомое похоже на моего родственника, — сказал Папа.

— Оно вылетело из молока.

— Что?

— Насекомое.

— Когда?

— Прошлой ночью. Все спали. И потом насекомое вылетело из молока.

— Так это молоко! — закричал Папа в момент внезапного озарения.

Он побежал в поселок, крича:

— МОЛОКО! ЭТО ВСЕ МОЛОКО!

Мама схватила тапок, погналась за стрекозой и с такой силой пришлепнула ее к стене, что она превратилась в мерзкое зеленоватое пятно. С видом величественного равнодушия она собрала остатки стрекозы и вымела их в проход, потом вытерла пятно тряпкой и направилась в комнату кредитора. Она потребовала, чтобы они отмыли свою рвоту с нашего порога и постирали мою одежду. Между тем Папа колотил во все двери, поднимая всех, и кричал, вне себя от своего пьяного открытия:

— Они отравили нас своим молоком.

Заявление Папы нашло отклик и превратилось в катящийся призыв, передаваемый из уст в уста, набиравший силу посреди рвотных звуков. Женщины стали вытаскивать контейнеры и корзины с молоком политиков и опустошать их на улице. Тут и там вырастали кучи гнилого молока. Рядом с другими бараками тоже вырастали свои кучи и, смотря вдоль улицы, я видел целый ряд таких куч белого молока. Жители нашего района собрались и устроили долгий митинг по поводу гнилого молока политиков.

Фотограф прохаживался от дома к дому, держась за живот, с бледным искривленным лицом. Из последних сил он фотографировал кучи молока и рвоту рядом с домами. Женщины и дети позировали ему. Он делал фотографии больных детей, мужчин в рвотной агонии, негодующих женщин.

Митинг шел уже много часов. Улица кипела от возмущения и кто-то предложил сжечь местные конторы Партии Богатых. Все были в ярости, но беспомощны и бессильны предпринять что-то конструктивное. К ночи все стали расходиться по домам, прихрамывая, сотрясаясь от пустых спазм, выблевав уже все без остатка.

С той ночи к нам стали относиться немного лучше. Все благодарили Папу за то, что он нашел причину бедствия. Жена кредитора отмыла с нашего порога свой непереваренный ужин, а сам кредитор не стал требовать с нас денег за разбитое окно. Всю ночь дети ни на секунду не замолкали. Но блевотный припев потихоньку сходил на нет, как будто знание причины каким-то образом облегчало болезнь. Да и туалетом пользоваться было уже невозможно.

Глубокой ночью Папа взывал к предкам. Он обращался к ним за советами, я упустил детали, но порой мне казалось, что от некоторых вопросов предки были в смущении. Мы пошли спать в добром настроении, укрепленные молитвой, благодарные за то, что легко пережили этот день, известный всем как День Молока Политиков. Той ночью я спал на мате. Когда темнота уже входила в мои сны, я вновь услышал Папу и Маму на кровати, двигающихся в такт музыке пружин. Потом движения прекратились. И голос из темноты сказал:

— Интересно, крысы проснулись?

Когда я снова пришел в бар Мадам Кото, в нем было полно больших голубых мух. Мне в ноздри сразу ударил запах шкур от животных, пота и гнилой плоти. Было жарко и душно, и бар был забит незнакомцами. Все они выглядели так же уродливо, как и те люди в прошлый раз.

Разница была в том, что клиентура причудливо обменялась чертами. Альбинос теперь был высокий, с головой в виде клубня ямса. У человека с опухшим глазом другой глаз теперь стал белым и прозрачным, как отполированный лунный камень. Двое мужчин, зловещие в своих темных очках, стали блондинами, и бедра их были странно изуродованы. Юноша без зубов стал женщиной. Я узнал их всех, несмотря на их переменившийся облик. Других я не знал. Один из них был похож на ящерицу с застывшими зелеными глазками. Были и нормальные люди, которые просто зашли после работы пропустить стаканчик вина. Зал был так запружен людьми, что мне пришлось буквально продираться через скопление тел. Люди стояли близко друг к другу и были навеселе, ругались и отпускали грязные шутки. Я слышал голоса, не принадлежавшие земле, языки иностранные и гнусавые, смех, который мог доноситься разве что из пней мертвых деревьев или из пустых могил. Я снова ощутил свою болезнь, пробираясь мимо тел, бледных и бескровных.