Бен Окри - Голодная дорога

Комната сотрясалась от перебранки, и временами казалось, что родственники сейчас набросятся друг на друга и начнут битву за власть. Но Мама пришла с подносом еды и напитков. Папа послал купить огогоро и орехи кола и обратился к предкам с молитвой, чтобы гармония не уходила из распростертых рук нашей семьи. Родственники ели молча. Поев, они молча пили. Разговор себя исчерпал. Когда тишина стала слишком гнетущей, жены родственников вышли в коридор с Мамой, и я услышал, как они смеются, в то время как мужчины сидели в комнате, смущенные тем, как мало между ними общего.

День уплотнился от жары. Голоса в поселке зазвучали громче, дети играли в проходе, ругались соседи; родственники сказали, что им пора уходить, и Папа не скрывал облегчения. Одна из жен дала мне пенни и назвала плохим мальчиком за то, что я к ним не захожу. Папа пошел всех провожать. Его не было довольно долго. Когда он вернулся, с ним случился приступ дурного настроения. Он ругал родственные связи и клял всех родственников, у которых было больше, чем у него, денег. Он произнес громоподобную обвинительную речь против Партии Богатых и когда достиг пика своего ораторствования, его взгляд упал на корзину с сухим молоком. Он стащил ее со шкафа и выбежал на улицу. Я слышал, как Мама умоляла его не выбрасывать молоко, а потом глубоко вздыхала. Папа вернулся обратно с пустой корзиной и демонским блеском в глазах.

Мама насупилась, и Папа обнял ее, притянул к себе и стал с ней танцевать; она поначалу отбивалась, но Папа прильнул к ней, и вскоре она уже примирительно хлопала его по спине. Я перевернулся на кровати: лихорадка оставляла меня, и я чувствовал себя лучше с каждым часом. Я слышал, как они танцуют, слышал слабеющие протесты Мамы, слышал, как Папа предложил отправиться на прогулку с визитами. Маме это понравилось. Папа пошел мыться, и когда он вернулся, в ванную пошла Мама. У нее это отняло немало времени, и пока она пудрила лицо, поправляла складки головного убора, надевала свои браслеты и бусы, свои повязки и белые туфли, поправляла волосы перед зеркалом, Папа уже спал на трехногом стуле. В комнате было очень жарко, и пятна пота проступили на французском костюме — его единственной выходной одежде. Когда Мама была готова, она совершенно преобразилась. Вся усталость от долгих часов работы, худоба ее лица, озабоченное выражение лба — все это исчезло в миг. Ее лицо сияло от свежести, помады и туши для глаз. Цвет кожи был смягчен кремом и румянами. И я увидел в Маме ту невинную красавицу, которая заставляла вибрировать сам воздух деревни, в то время когда Папа впервые положил на нее глаз. От нее шло особое излучение, а каждое ее движение наполняло комнату запахом дешевой парфюмерии. Пот стекал с ее напудренного лица, и глаза горели возбуждением. Она дотронулась до Папы, и он резко проснулся, с кровавыми глазами навыкате и мокрыми от пота лацканами пиджака.

— Вы, женщины, всегда так долго одеваетесь, — сказал он.

— Может быть, мы и бедные, но мы не страшные, — ответила Мама.

У Папы было хорошее настроение. Он протер глаза, сделал глоток огогоро, приказал мне никуда не выходить, просунул свою руку под мамину, и, словно картинка семейного счастья, они вышли в мир.

Я подождал, пока они уйдут. Затем встал, налил себе огогоро, проглотил его и вышел в проход понаблюдать за воскресным днем в поселении.

Пока день плавно переходил в вечер, плакавшие в поселке дети стали кашлять. Мужчины и женщины выстроились в очередь в туалет, и каждый жаловался на желудок. Женщин раздуло вдвое, и они сидели на табуретках рядом со своими комнатами. Мужчина внезапно отяжелел и его вытошнило возле колодца. Женщины стали кричать, что их отравили, и утверждать, что во внутренностях у них ползают крабы. Дети усугубляли картину вечера монотонным плачем. Как припев, то и дело возобновлялись звуки рвоты.

Все без исключения люди выглядели больными, и, проходя мимо, они смотрели на меня так, словно я был ответственен за их болезни. Вся радость и добрые чувства воскресенья уступили место стонам, недоуменным крикам и причитаниями о необходимости срочно обследоваться у знахарей. Так продолжалось весь вечер. Поселок превратился в место, где всех рвало; съемщики блевали у ограды и в проходах, в туалете и возле ванных, и сам этот звук начинал по-своему завораживать. Дети, не в силах сдерживать себя, бежали к туалету. Их поили касторовым маслом, чтобы нейтрализовать возможные яды, которыми они отравились. Но все было бесполезно. Я сидел и удивленно за всем наблюдал. Затем одна из жен кредиторов прошла мимо меня, ее скорчило, она повернулась ко мне с широко открытыми глазами, и со стоном, прозвучавшим как проклятие, обдала меня потоком непереваренных бобов, риса и желчи, испачкав мою воскресную одежду. Потом она исчезла на заднем дворе. Я вытер рвоту, пошел к ограде и набил камнями свои карманы. Я остановился, увидев, как Мама и Папа возвращаются с прогулки, и побежал в комнату. Папа был весел и пьян. Мамино лицо сияло от пота и любви, ее глаза блестели, и она излучала красоту.