Януш Гловацкий - Good night, Джези

Дело в том, что на кровати, не обращая внимания на пенье петухов, заглядывающее в окно праздничное воскресное солнце и недалекий звон колоколов, напоминающий о религиозном долге, мать и отец Джези, едва прикрытые периной, мечутся и стонут, слившись в эротическом объятии.

Как будто и в помине нет войны, оккупации, по земле не ходит Адольф Гитлер, а за стенкой в кухне не топчутся, позевывая, собирающиеся к утрене хозяева, которые их прячут. Родители вроде бы стараются быть потише, закрывая друг другу рты, чтобы ненароком не разбудить спящего в изножье кровати сыночка. И, постанывая, шепотом себя успокаивают: ребенок же, устал, понятное дело, набегался и наверняка крепко спит. Но мальчик и не думает спать. Глаза у него открыты, он прислушивается к отголоскам любовной схватки. Поднимает голову. Видит неприкрытое тело матери, ее огромные белые груди, раздвинутые ноги, между которыми, все быстрее и быстрее, шумно колышется отцовский зад, чтобы наконец со стоном замереть. Что-то забулькало — дальше уже тишина, нарушаемая только мычанием скотины и звоном колоколов.

Мальчик утирает бегущие по пылающим щекам слезы. Ждет, пока утомленные родители заснут, тихонечко надевает городской костюмчик (под низ несколько пар трусиков — дополнительное защитное снаряжение на случай проверки) и выскальзывает из хаты. Задевает за дышло телеги с решетчатыми бортами — той самой, что проехала по Центральному парку, — чуть не наступает на выискивающих зерна кур. Останавливается только у изгороди, смотрит на дорогу. Песчаную и каменистую. Провожает взглядом желтого бездомного пса, который, уныло повесив голову, бредет по этой дороге. С обеих сторон добрых два километра тянутся крытые соломой хаты. И похожие на ту, из которой он вышел, и непохожие — иногда понизу каменные, — но все спокойно спящие, потому что евреев не прячут. Дальше хилая рожь и картофель, упирающиеся в лес и реку возделанные поля, а где-то совсем далеко слышен поезд. Дремлющая перед будкой собака, завидев мальчика, лениво помахала хвостом, опустила морду и, похоже, заснула, а мальчик скорее висит на изгороди, чем к ней прислоняется. Эта изгородь — граница его территории, за нее выходить опасно. Хотя вряд ли крестьяне, послушные приказу ксендза, что-то ему сделают, да и боязно доносить немцам — самим будет несдобровать: почему так поздно докладывают, если давно знали?

Из хаты на другой стороне дороги выходит девочка лет двенадцати в одном только, расстегнутом на уже обозначившихся грудках, коротеньком обтрепанном платьишке, которое почти ничего не закрывает; прилипший к ограде мальчик угрюмо на нее смотрит. Девочка его видит и не видит, вроде бы не глядит, но чувствует, да еще как! Не спеша подходит к колодцу, наклоняется так, что платьице задирается еще выше, и медленно, просто еле-еле крутя ручку, опускает в колодец железное ведро на цепи, которое с плеском ударяется о воду, и этот всплеск эхом отзывается в мозгу мальчика. Девочка вытаскивает ведро, вода выплескивается на платье, ткань тщательно облепляет полудетское тело.

А из-за коровника выскакивает громадный черный козел. Налитыми кровью глазами смотрит то на девочку, то на мальчика, что-то прикидывает, наклоняет башку и атакует. Убегать поздно, и мальчик что есть силы хватает козла за могучие рога и с огромным трудом осаживает. Преимущество то на стороне козла, то на стороне мальчика: каждый делает пару шагов вперед, а потом назад. Это немного похоже на танец. Козел сильнее, он припирает мальчика к изгороди. Девочка, освещенная языком встающего из-за леса солнца — день уже удобно располагается над деревней, — с улыбкой наблюдает за ожесточенным сражением. Затем, покачивая бедрами, уходит, разбрызгивая воду на высохшую от зноя траву.

А издалека, взбивая пыль, бежит с криком белобрысый Тадек; лицо у него золотушное, но по-праздничному торжественное; едва переведя дух, он выпаливает:

— Юрек, давай в костел, быстро, шевели задницей, Ясек заболел, будешь вместо него прислуживать, ксендз велел.

Козел выслушал, сверкнул красными глазами и, будто враз потеряв всякий интерес, отступает на шаг, затем высокомерно отворачивается и не торопясь скрывается за коровником. Юрек колеблется, но ксендз это ксендз, и он покидает безопасную территорию; минуту спустя ребята уже бегут рядом, перегоняя принарядившихся к воскресной мессе сельчан, а колокольный звон все ближе, и вот уже ризница, а в ней добродушный румяный ксендз помогает мальчику надеть стихарь и, приглаживая его смоченные водой взъерошенные черные вихры, успокаивает: