Януш Гловацкий - Good night, Джези

2. Я художница, то есть у меня хорошая память на лица, а у него, как у всякого дизайнера одежды, скорее на фигуры.

3. Он выпил на три рюмки больше, чем нужно, это я его уговорила, и из-за меня он плохо себя чувствовал.

Я пишу «Клаус», а не «муж», потому что никак не выучу, что Клаус — мой супруг, которому я, на свою беду, ляпнула про алкоголизм матери, отца и обеих теток, и он теперь подсчитывает мне рюмки: вот из-за чего, оказывается, у меня плохое сердце. И если бы не Клаус, я бы долго не прожила; интересно почему? Но не о том речь: как только мы вышли из бара «Up and Down», Клаус замахал такси, но, не успели мы оглянуться, подскочил этот, чьей фамилии я не помнила, но знала, что он знаменитый писатель, хотя и переодетый. На нем шоферская фуражка, он говорит, что якобы его шеф, мультимиллионер Джордж Андерсон (судоверфи и скаковые лошади), посчитал нас самой красивой парой в баре и попросил, чтобы мы разрешили нас сфотографировать. Что он тут же и сделал, не дожидаясь разрешения, вежливо поблагодарил и заявил, что может нас отвезти, куда захотим, и исполнить любое наше желание, даже самое странное. Клаус выкручивался, мол, спасибо большое его шефу, мистеру Андерсону, но нет, а я сразу сказала: да, мы очень признательны, ведь я, как уже говорила, узнала его по фото, иначе б не села. Клаус был в ярости, он сто раз мне втолковывал, что на Западе никогда, никогда-преникогда не садятся к незнакомым, — как будто на Востоке это не опасно. Но все-таки влез следом за мной, только прошипел, что я русская пьянь. Русская я с рождения, русской была, когда мы познакомились, так зачем женился и теперь меня попрекает?

Он хороший, только абсолютно не понимает, сколько дает человеку алкоголь, или что, когда мужчина подносит женщине зажигалку, это красиво и эротично, и потом не стоит бухтеть про рак или нелады с сердцем, надо просто почувствовать, что огонек сигареты — все равно что фонарик в ночи, освещающий путь одинокой женщине. И что вовсе не обязательно поступать так, как подсказывает разум, а совсем даже наоборот. И без этого не бывает счастья.

А переодетый писатель жал на газ и явно показушничал, внаглую протискиваясь через скопище машин на мостовой. Клаус схватил меня за руку — ладонь у него была мокрая, и я поняла, что он боится, а я только смеялась в душе, потому что мой отец работал в Москве водителем такси, а там и по снегу, и по льду ездят запросто — хоть нормально, хоть боком, хоть задом.

Отец безоговорочно презирал Клауса за то, что:

1. Он немец, то есть его папаша, ясен пень, служил в СС и стрелял в моего деда, притом промахивался, а стало быть, лопух.

2. У него, как у всякого сына фашиста, узкие губы.

3. У него щель между зубами, которая на сто процентов означает, что он скупердяй.

И что он из тех, кто два пишет, три в уме. И когда выпьет рюмочку, ставит в мозгу зарубку, а когда танцует, то наверняка считает шаги, чтобы, упаси Бог, не сделать лишнего. А когда я призналась, что выхожу за него и уезжаю в Мюнхен, отец взбеленился и начал кричать:

1. Что человек должен жить там, где его пуповина зарыта.

2. Что я горько пожалею, потому что на чужбине и собака горюет.

3. Что один такой, который эмигрировал и там похоронен, по ночам в могиле воет.

4. И что только через его труп.

И он меня, если захочет, убьет, потому что право имеет как меня сотворивший, и судить его никто не будет, потому что в детстве он переболел менингитом. И, наверное, убил бы, но я у него спросила: «А Бог? Он тебя не осудит? Бога ты не боишься?» Он задумался и сказал: «Бога-то я боюсь, а раз боюсь, значит, Бог есть, иначе б я не боялся». И, поразмыслив, не стал меня убивать. А мама только шепнула мне на ухо: «Беги отсюда, в этой стране живет дьявол», — и закрыла за мной дверь.

Машина еще прибавила скорость, и этот, за рулем, стал, подмигивая мне в зеркальце, соблазнять: мол, наверняка мы слышали про такие места для избранных, где можно невесть что увидеть или пережить анонимно, без опаски и со скидкой. Клаус покраснел от злости, он все еще его не узнал, ну и я к нему пододвинулась, чтобы шепнуть тихонько, кто это, и спасти положение, потому что мне стало стыдно за нас обоих, что мы себя ведем как заезжие варвары. Но Клаус надулся и демонстративно отодвинулся, а я почувствовала, будто сижу на пороховой бочке, которая вот-вот взорвется.

Вдруг смотрю налево: где-то я это видела. Гигантский корабль под названием «Пекин». Только где? Вдруг вспомнила: в туристическом справочнике. И кричу: «Спасибо большое, если это Морской порт [29] Исторический пешеходный район «Морской порт у Саут-стрит» с множеством магазинов, ресторанов и музеев. , высадите нас, пожалуйста». Он притормозил, а Клаус вздохнул с облегчением. Я открыла дверцу, а ряженый разводит руками: «Ну да, это Морской порт, только вам-то он зачем? Нет ничего в этом Морском порту. Скучища». И тогда Клаус ответил — довольно-таки по-хамски, что ему несвойственно: неужели непонятно, жена ведь ясно сказала.