Герман Вук - Внутри, вовне

Если бы только это!

Дело в том, что Фейга нанесла прачечной «Голубая мечта» ощутимый финансовый урон и тем самым автоматически решила вопрос о том, какой колледж мне выбрать. Колумбийский университет стоил очень дорого, что-то около шестисот долларов в год (да, времена таки изменились!), и после того как Фейга подложила папе свинью, он не мог себе позволить выкладывать эти шестьсот долларов. Хотите — верьте, хотите — нет, но вот как все это случилось.

К тому времени прачечная уже вовсю работала в новом трехэтажном здании, занимавшем целый квартал, с высокой трубой, которую было видно за много миль; в этом здании тарахтели, вертелись, пыхтели новехонькие машины, а вокруг них суетились толпы работников в белых халатах и белых шапочках, обрабатывая горы белья, свозимого на грузовиках со всех концов Нью-Йорка. Это была впечатляющая картина, но «Голубая мечта» стояла на грани банкротства. Только что произошел биржевой крах на Уолл-стрит. Любимая газета тети Фейги — «Дейли Уоркер» — радостно провозглашала давно ожидаемую смертельную агонию капитализма. После того как папа расширил дело, он был в долгах как в шелках, а банк больше не давал кредитов. Корнфельдер и Уортингтон, ссылаясь на то, что времена нынче трудные, соглашались ссудить деньги на таких кабальных условиях, что папа отчаянно искал, где бы еще можно было получить ссуду.

К счастью, на съезде владельцев прачечных он познакомился с богатым калифорнийцем, который хотел переехать в Нью-Йорк и подумывал о том, чтобы купить себе долю в какой-то прачечной. Они на этом съезде очень сдружились, и калифорнийцу понравилось то, что папа рассказал о своей прачечной. Папа пригласил его приехать и самому посмотреть, как работает «Голубая мечта». Он сказал маме, что калифорниец должен прибыть через неделю; это, сказал он, миллионер, джентльмен, готовый на разумных условиях предоставить для развития прачечной все необходимые деньги. Мы все были вне себя от радости. Это значило, что мы сможем развязаться с Корнфельдером и Уортингтоном, папины дела поправятся, мы сможем наконец переехать в Манхэттен, и Ли получит возможность поступить не в какой-нибудь колледж Хантера, а аж в Корнеллский университет. И все наши денежные заботы уйдут в прошлое.

Ну так вот, как-то раз папа пришел домой среди дня, весь зеленый. Я в это время сидел в гостиной и изучал Талмуд, и я слышал все, что произошло.

— Алекс, почему ты так рано? — встревожилась мама.

— В прачечной забастовка.

— Забастовка ? — мама была точно громом поражена; я тоже. — Как забастовка ? Ты шутишь! У нас же нет профсоюза. Все всем довольны.

— Это все Фейга: она привезла профсоюзников из Манхэттена.

— Фейга? Фейга?! — заревела мама. — Ой! Кайдановка! — она яростно потрясла в воздухе кулаками и стала стучать себя ими по вискам. — Кайдановка !

— А этот калифорниец приезжает послезавтра! — сказал папа, опускаясь в кресло.

— Так сделай так, чтобы забастовка кончилась! — воскликнула мама. — Уладь дело миром. А я поговорю с Фейгой. Я беру ее на себя.

— А ты знаешь, какие они поставили условия? Эти манхэттенские парни — коммунисты. Они хотят, чтобы рабочие сами стали управлять прачечной. Ни много ни мало.

— А почему твои люди послушались каких-то чужаков?

— Бродовский, — сказал папа со вздохом. — Опять Бродовский все испортил. Как раз перед голосованием он встал и сказал речь. Он сказал, что уволит всех, кто проголосует за забастовку. Ну, стало быть, все единогласно проголосовали за забастовку, и Бродовский тут же всех уволил, и все ушли. Я в это время был в банке, а когда я оттуда вернулся, в прачечной не было ни одной живой души. А перед прачечной, на улице, уже расхаживали пикетчики с плакатами. С плакатами про меня. И они выкрикивали про меня стишок.

— Плакаты? Стишок? Про тебя? Что за бред!

— Стишок сочинила сама же Фейга. Она ходила во главе пикетчиков. И она этим ужасно гордится. Я запомнил стишок наизусть.

И папа, слегка подвывая, продекламировал:

Тетя Фейга вернулась домой в обычное время; она была в отличном настроении и сразу же спросила маму, что сегодня на ужин. Мама не ответила. Это задало тон на весь вечер. Такого ужина в нашем доме до того ни разу не было. Мы сидели, все шестеро, за обеденным столом, точно играя в молчанку: четверо Гудкиндов были совершенно ошарашены, «Зейде» смущен, а Фейга весело уплетала курицу с макаронами, время от времени что-то произнося: то она сообщала, что ужасно проголодалась, то просила передать ей хлеб, или соль, или кетчуп. Фейга в Америке ужасно пристрастилась к кетчупу, и, что бы она ни ела, она вытряхивала к себе в тарелку добрых полбутылочки.