Герман Вук - Внутри, вовне

Когда я сегодня утром снова увиделся с Голдой, она была в приподнятом настроении. Она дала мне поручение к президенту и долго говорила о том, что наконец-то Израиль — в полной безопасности по всем границам, от Суэцкого канала до реки Иордан и от Голанских высот до Шарм-аш-Шейха, он непобедим, неприступен и живет в мире, несмотря на формальное состояние войны. Все это верно. Если так будет и дальше, миссис Меир может надеяться остаться в истории как одна из великих матерей Израиля. Но вчера вечером меня несколько встревожило то, что я услышал в Сдэ-Шаломе, а ведь сейчас там моя дочь. Более того, я все еще не забыл майской ложной тревоги и мобилизации.

Я спросил об этом Голду. По ее старому морщинистому лицу пробежала тень. В какой-то момент она выглядела точно как моя мама, которой напомнили о том, о чем ей не хочется говорить.

— Ну, — ответила она, — египтяне, самой собой, хотели бы заварить какую-нибудь кашу. В том-то и беда. Но мы до сих пор справлялись с положением, и мы будем справляться и дальше.

В театре есть выражение «завладеть вниманием зрителя». Занавес поднят, исполнители второстепенных ролей компетентно делают свое дело, и вот на сцену выходит выдающийся актер, и… Так вот, когда в Америку прибыл «Зейде», он «завладел вниманием зрителей».

Я впервые увидел его, как раньше «Бобэ», сверху, с лестничной площадки, когда он поднимался по лестнице в нашу бронксовскую квартиру. Но как иначе все это выглядело! «Бобэ» была маленькая, сухонькая старушка, вбиравшая голову в плечи и семенившая мелкими шажками. А «Зейде» восходил вверх по лестнице многоквартирного дома на Лонгфелло-авеню тяжелыми широкими шагами; это был величественный седобородый великан в тяжелом черном пальто с меховой подкладкой и пушистым коричневым воротником. Когда он взошел на нашу площадку, он возвысился над всеми нами — над мамой, папой. Ли и, разумеется, надо мной, только что отпраздновавшим свою «бар-мицву». За ним следовала тетя Фейга, краснощекая девушка, примерно того же возраста, что Ли, и такого же роста. На ней была кепочка под Ленина и красный пионерский галстук. Таким образом, в дом Гудкиндов вошло воплощенное сочетание хасидизма с ленинизмом. Что из этого могло получиться?

— А, так это Исроэлке! — пробасил «Зейде» тут же, на площадке (разумеется, на идише), и решительно, хотя и мягко, потрепал меня по щеке. — Другие мальчики прыгают через скамейки, а Исроэлке прыгает через классы.

Как только «Зейде» устроился в комнате, где раньше жила «Бобэ», и распаковал свои книги, он сразу же усадил меня за гигантский коричневый фолиант, еще пахнувший соленым морским воздухом после долгого плавания, и открыл его на том месте, где обсуждались законы по вопросу о том, кто является собственником найденной вещи. Как я позднее узнал, это место было известно своей особой сложностью. В моей еврейской школе я еще почти не изучал Талмуд, и мне эта книга казалась затхлой, ветхой, никому не нужной заумью. Я был, по американским стандартам, достаточно подкован в чтении Торы, но «Зейде» спал и видел, как бы засадить меня еще и за Талмуд. То, что я уже знал Тору вдоль и поперек, он считал чем-то само собой разумеющимся. Он объяснил мне, что означает в этом отрывке каждое арамейское слово, но ничего не сказал о смысле самого отрывка и обещал, что, если я в нем разберусь, он даст мне пять долларов. После этого он оставил меня наедине с книгой.

Пять долларов! Пять долларов !

Столько карманных денег я получал за целых два месяца. Это было для меня огромное состояние. М-да, «Зейде» кое-что знал о том, как приохотить ребенка к учению. Я тщательно проштудировал данный мне отрывок и начал объяснять ему смысл отрывка на ломаном идише. Он покачал головой и ушел. Плакали мои пять долларов. Я прочел отрывок еще раз и стал усиленно размышлять, и еще размышлять, и еще размышлять.

Здесь, видимо, мне нужно прерваться и объяснить, как написан Талмуд. Об этом меня однажды спросил сам президент, и я попытался ему это растолковать на примере, как мне казалось, очень простого отрывка. Вскоре его глаза заволоклись туманом, и я постарался побыстрее закруглиться. Он поблагодарил меня и сказал, что теперь он все понял — да, это, конечно, очень интересно; и переменил тему разговора. Так что начинать объяснять, что такое Талмуд, — дело довольно рискованное, но здесь мне придется худо-бедно это сделать, иначе читатель не поймет того, что произошло дальше. Просто у президента мысли были заняты другим.