Герман Вук - Внутри, вовне

Талмуд — это энциклопедия хаотично перемежающихся толкований религиозного и общего права времен Второго Храма. Когда, как рассказывается в Евангелиях, Иисус спорил со старейшинами, он обсуждал именно талмудское право. На тысячах страниц Талмуда подробно излагается, как мудрецы разбирают всевозможные правовые принципы — практические и чисто теоретические, — споря друг с другом. Язык Талмуда — сложный и замысловатый. Если вы поймете значение некоторых, на первый взгляд довольно простых, слов, — это уже полдела. Собственно говоря, Талмуд — это, среди прочего, постоянная тренировка интеллекта. На каждой странице можно также найти и подробные, весьма помогающие комментарии, но в то время они были выше моего понимания и нисколько не помогали мне получить свои пять долларов. Я был предоставлен самому себе, и мне осталось лишь грызть зубами гранит талмудической науки.

Но все-таки я его одолел! Я прогрыз этот гранит! Я уловил суть талмудической логики, понял, что к чему, и впервые в жизни я почувствовал прилив неожиданной радости — а в этом-то и скрыт главный смысл изучения Талмуда. Когда до вас доходит ответ — доходит основная идея отрывка, — вы можете сказать, что вы поняли. Евреи уже двадцать с лишним веков корпят над Талмудом именно потому, что — помимо рассказов, притч, истории народа, ученых комментариев, ярких описаний Вавилона и Рима и изложения религиозных и правовых идей, — помимо всех этих серьезных вещей, читатель Талмуда находит в нем ни с чем не сравнимое интеллектуальное наслаждение. Талмуд — это моя любовь или, если угодно, мое хобби, и можете над этим подтрунивать, сколько угодно; я словно вижу, как у некоторых из вас, дорогие читатели, в глазах появляется тоска. Но теперь вы поймете, что произошло у нас с «Зейде».

Я позвал его снова — и снова объяснил ему, как я это понял, пока он стоял над открытым фолиантом. Я не могу описать, как он пронизывал меня взглядом своих синих глаз! Какой из них на меня лучился свет! Как этот бородатый патриарх величественно кивал головой:

— Да, да… Нет, нет! (Это — в момент, когда чуть-чуть отклонился от темы.) Да, продолжай, да! Хорошо! Да! О Боже милостивый — да! Именно так! Ой, зай гезунд!

Он кинулся ко мне, обнял меня и расцеловал, щекоча бородой. Затем он выдал мне пять долларов и побежал рассказывать об этом подвиге моим родителям. Должно быть, день был воскресный, потому что и папа и мама были дома; а в субботу «Зейде» скорее дотронулся бы до раскаленной кочерги, чем до пятидолларовой бумажки. Я слышал, как «Зейде» говорил папе и маме:

— А-годол, он еще станет большой а-годол, как вырастет. Но он еще ничего, ничего не знает! У него светлая голова. Но ему нужно начинать учиться.

Так-то вот. С того дня я по два часа в день регулярно занимался с «Зейде». Должен признаться, новизна и восторг длились недолго, и я дорого заплатил за свое пятидолларовое вознаграждение.

— Кум (пойди сюда)! — говорил «Зейде», едва лишь я возвращался из школы имени Таунсенда Гарриса; и усталый, проклиная все на свете, я плелся к столу и открывал перед собой том Талмуда.

Через месяц-другой, когда я слышал это «кум», у меня появлялся в горле ком. Эти колонки абстрактных арамейских рассуждений, дорогие друзья, очень трудно было проглатывать и переваривать американскому ребенку, привыкшему к кинофильмам Дугласа Фэрбенкса, дешевым комиксам и библиотечным книжкам.

Например: «Реувенова корова лягнула копытом камень, который разбил Шимоновы горшки на рынке. Сколько он должен заплатить?!». Конечно, корова, камень и горшки создают юридическую проблему ответственности индивидуума за ущерб, нанесенный в общественном месте; но в тринадцать лет я не мог понять, почему это может быть увлекательна. предметом обсуждения, да, признаться, и посейчас не могу. К тому же изложение Талмуда по-английски требует длинных разъясняющих подробностей; в Талмуде говорится просто: «Камень на рынке — что?». Изучая Талмуд под руководством «Зейде», я постоянно подавлял зевоту, до тех пор пока у меня не начинали слезиться глаза. А «Зейде» как будто ничего не замечал.

Тем не менее мне разрешили уйти из еврейской школы; и мне доставляло радость видеть блеск в глазах «Зейде», когда я ухватывал какую-то талмудическую концепцию. Это возвышало меня в собственных глазах. Ведь, как вы помните, в школе имени Таунсенда Гарриса я был всего лишь мальчик в лиловом костюме, не принятый в «Аристу». А здесь, дома, рядом со мной был доброжелательный, шутливый гигант дед — ибо его педагогический метод заключался, в частности, в том, чтобы постоянно балагурить и приводить смешные сравнения, — который говорил мне и моим родителям, что у меня есть шанс стать илуем (гением), гаоном (ученым мудрецом) и годолом (это слово вы знаете), если только я буду старательно заниматься и пойду в правильную школу. Он имел в виду отнюдь не Колумбийский университет, который был моей целью, моей голубой мечтой, лучшим учебным заведением в Нью-Йорке и, как я был уверен, во всем мире. «Зейде» полагал, что единственным подходящим местом для такого еврейского гения, как я, была иешива, где я мог бы получить высшее талмудическое образование. Так что наши мнения расходились; и если, предположительно, решение должен был принять я, то внимание зрителей было приковано к нему.