Герман Вук - Внутри, вовне

Как ни странно, чашу весов склонила тетя Фейга. С того дня, как она у нас появилась, Фейга плясала только под свою собственную дудку. Она еще в советской школе выучила немного английский, но в Америке она сразу записалась на вечерние курсы. Она была способная и быстро схватывала язык. У нее был свой ключ от квартиры, и она приходила и уходила, когда вздумается, в шабес и в будние дни. «Зейде» никогда в это не вмешивался.

Это было странно, потому что после его приезда у нас в доме стали выполнять религиозные предписания куда серьезнее, чем раньше. Я уже упоминал про реле, выключавшее свет в пятницу вечером, — то самое реле, которое довело до истерики Ли и распугало ее ухажеров. Были проведены еще некоторые мелкие реформы: появились отдельные кухонные полотенца для молочной и для мясной посуды, был усилен контроль над ингредиентами покупаемых фасованных продуктов, и так далее. С электричеством в шабес было решительно покончено, ибо «Зейде», едва успев войти в квартиру, объявил, что электричество — это огонь. Родители безоговорочно подчинились. Позднее, когда я немного поучил физику, я как-то поспорил об этом с «Зейде». Я объяснил ему, что электричество — это вовсе не огонь, а поток электронов, двигающийся по проводу, как вода течет по трубе. Он с лукавой ухмылкой осведомился:

— А разве вода выделяет свет и тепло?

— Вода? Каким образом? Она же не горит!

— Вот именно. А электричество выделяет свет и тепло именно потому, что оно горит. А горит оно потому, что оно — огонь.

Тетя Фейга, слышавшая этот разговор, подмигнула мне. Она была наша домашняя атеистка, но «Зейде» это, кажется, нисколько не волновало. Она могла делать с ним все что угодно: могла ущипнуть его за нос, пощекотать его, ткнуть его пальцем, и он в таких случаях притворялся обиженным, но было видно, что ему это нравилось. Для него, старика, она была шаловливым ребенком. Больше никто, даже мама, не мог позволить себе с ним таких вольностей.

Фейга чуть ли не с первого дня стала приносить в дом номера «Дейли уоркер» и «Нью мэссез», брошюры Ленина и Троцкого; это было еще до того, как Сталин выгнал Троцкого из России и вычеркнул его имя из советской истории. Фейга пыталась заинтересовать этим Ли, но Ли думала только о мальчиках да о тряпках, и в ее голове не оставалось места для революционной политэкономии. Папа, который когда-то сам немного увлекался социализмом, попробовал с Фейгой спорить. Америка — это не царская Россия, говорил он ей, и Фейга это скоро сама поймет. Америка — это лучшая страна на свете. Настоящая революция в Америке уже давным-давно произошла, люди в ней теперь равны и свободны, и перед каждым открыты все пути. А Советский Союз — наоборот, — всего лишь громадная отсталая тюрьма.

Но и Фейга в ответ за словом в карман не лезла: она говорила о линчеваниях негров, о Хеймаркетской трагедии, о кентуккийских горняках, об ужасах чикагских скотобоен. Фейга залпом проглатывала кучи книг в красных бумажных обложках — таких авторов как Эптон Синклер и Джон Дос-Пассос. Я попытался одолеть одну или две из них, в поисках приключений и насилия, но для меня там было слишком много болтовни. Америка была построена на эксплуатации рабского труда, заявляла Фейга. Это — разлагающееся общество, через несколько лет следует ожидать революции, и Фейга станет тогда одним из бойцов в классовой борьбе.

— Разве я, в прачечной «Голубая мечта», эксплуатирую рабский труд? — устало спросил папа как-то вечером. — Мои рабочие имеют восьмичасовой рабочий день, а я вкалываю шестнадцать. Они получают больше, чем в какой-либо другой прачечной.

— Прачечная дает прибыль? — спросила Фейга.

— Мы стараемся, чтоб давала.

— Как же прачечная может давать прибыль, если вы не эксплуатируете рабский труд? Прибыль — это не что иное, как прибавочная стоимость, отнятая у рабочих. Это же всему миру известно.

— Если бы прачечная не давала прибыль, мы бы разорились, Фейга, и все наши рабочие остались бы без работы.

— Вот потому-то это и порочная система, — сказала Фейга, — и ее следует уничтожить.

— Но ты, кажется, со спокойной совестью ешь хлеб эксплуататора, — заметила мама. Мы в тот момент сидели за ужином, и Фейга накладывала себе вторую порцию жаркого.

— Трудящимся массам не станет легче, если я помру с голоду, — сказала Фейга.

Невзирая на эти яростные теоретические препирательства, Фейга, окончив курсы английского языка, попросила папу взять ее на работу. Мама была за. Фейга жила за наш счет, расходы по дому постоянно росли, а Фейга вызвалась платить за жилье и питание, не желая эксплуатировать моих родителей. Так что папа взял ее гладильщицей. Мистер Гросс обучил ее этому искусству и вскоре доложил, что она стала превосходной работницей и гладит рубашки так, что лучше некуда. Только другие девушки жаловались, что она слишком много болтает.