Герман Вук - Внутри, вовне

Слово «кибуц» означает «коллектив», но мне это слово кажется чуть ли не уродливейшим — только на английском, а не на иврите. На иврите это слово звучит приятно и естественно. Но на английском слово «кибуц», напоминающее то ли «кипы», то ли «бутсы», звучит комично и неприятно; такое слово мог бы изобрести Питер Куот, чтобы намекнуть на что-то галутно-еврейское и тошнотворное, вроде его смердящего меламеда Шраги Глуца. В этом слове — в его английском звучании — воплощено все, что меня в юности отталкивало от сионизма.

Но прежде чем продолжать, позвольте мне сначала объяснить, что именно меня отталкивало. Мне что-то не хочется спать; должно быть, в самом иерусалимском воздухе есть что-то бодрящее.

Впервые я побывал на заседании сионистского общества, когда мне было четырнадцать лет. Дело было в пятницу. «Зейде» в то время уже жил у нас. Можете вообразить мое состояние, когда я вместе с папой вошел в большой зал, весь сизый от густого табачного дыма, где в креслах сидело множество мужчин, жевавших огромные черные сигары, и несколько женщин, попыхивающих сигаретками. После лекции в зал внесли подносы с сэндвичами, которые папа шепотом попросил меня не есть. Это была излишняя предосторожность: я давно уже, обедая в столовой школы имени Таунсенда Гарриса, научился распознавать по бледно-розовому цвету некошерную ветчину. Здесь было ясно как день, чем эти сионисты лакомились в канун субботы — несомненным свиным мясом и прочей мерзостью.

В тот вечер я впервые услышал слово «кибуц»: оно прозвучало в лекции. До сих пор оно ассоциируется у меня с табачным дымом и ветчиной того пятничного вечера. Я никого не упрекаю, я просто описываю, как четырнадцатилетний мальчик, имевший деда-хасида, реагировал на свое первое знакомство с Бронксовским сионистским обществом. По пути домой я спросил об этом папу.

— Это не всегда так, — сказал он устало. — Это все Шпигель. Этот Шпигель, чтобы себя показать, готов в Йом-Кипур съесть перчатки из свиной кожи.

Шпигель, судя по всему, был в Бронксовском сионистском обществе присяжным бунтарем, и в тот вечер именно он организовал угощение, которое, я должен заметить, в мгновение ока было расхватано с подносов.

Я попросил папу подробнее объяснить мне, что такое кибуц. Поразительно, как надолго запоминаются такие мелкие подробности. Мы шли мимо кинотеатра, в котором крутили какой-то фильм с Дугласом Фэрбенксом. Над фасадом красовался нарисованный на фанере портрет Фэрбенкса — усатого, отважного, улыбающегося, типичного американского героя. Папа пытался объяснить мне идею коллективного земледельческого хозяйства; и в мозгу у меня отчетливо отпечаталось, что кибуц, что бы он собой ни представлял, — это нечто, находящееся на другом полюсе от Америки и от Дугласа Фэрбенкса, улыбающегося с фанерного плаката.

В то лето меня послали на каникулы в сионистский лагерь. Сначала он назывался «Кармель», но потом, в начале августа, его вдруг переименовали в лагерь имени Герцля, что вызвало полнейшую неразбериху в таких вещах, как лагерные флаги, канцелярские бланки и маршевые песни. В денежных делах владелец лагеря — непрактичный мечтатель по имени мистер Капильский — был полной противоположностью мистеру Дрессеру. Например, он купил и притащил в лагерь огромный старый моторный баркас под названием «Поконос» — только для того, чтобы мы могли кататься по озеру. Это судно, которое он переименовал в «Теодор Герцль», затонуло при первом же плавании. Сорока мальчикам пришлось вплавь добираться до берега в парадной одежде, и добрую половину из них родители тут же забрали домой. Может быть, это и привело к тому, что мистер Капильский обанкротился и вынужден был изменить название лагеря. Это было похоже на него — назвать лагерь именем Герцля в то время, когда злополучный «Теодор Герцль» все еще лежал на девятифутовой глубине на дне озера и из лагеря было хорошо видно, как торчит из воды его ржавая рубка.

Сионизм был для мистера Капильского делом жизни, и его лагерь был филиалом руководимого им бруклинского заведения «Молодые герцлианцы». У меня нет оснований думать, что восторженное отношение мистера Капильского к Палестине было неискренним, если не считать того, что за всю свою жизнь он ни разу туда не съездил. Это непреложный факт. Когда я был юрисконсультом Объединенного еврейского призыва, я однажды встретил его на каком-то собрании в Бруклине; он был весь седой и сморщенный, но все еще пламенный сионист, собирался, как он мне сообщил, уйти на пенсию и поселиться в Израиле. Как жаль, сказал он, что всецело занятый пропагандой сионизма, так ни разу и не удосужился съездить в страну Израиля.